Чтение онлайн

Время от времени комендантский взвод кого-то расстреливал, но физиология была непобедима.

Еськов слушал это без удивления — если скоро грянет война, то ли ещё будет.

Через какое-то время откуда-то из-под Москвы прилетели бомбардировщики. Они шли по трассе Салехард — Норильск — Хатанга — Тикси — Певек. Лётчиков потом техники вытаскивали из машин на руках — так труден был перелёт.

Было видно, что они работают по им самим, может, неведомому во всех подробностях большому плану.

Григорьев сначала прятался, увидев эти самолёты. Ему было неприятно думать о том, что кто-то из его прежней, удачливой и орденоносной жизни может его узнать. И не то что давний знакомец задаст какой-нибудь неприятный вопрос, нет, неприятно было даже представить, как он посмотрит на тебя — молча и с сожалением.

Но потом он встретил кого-то из старых знакомых и перестал бояться. Всё вышло куда лучше, на его новое положение никто не обращал внимания.

А лётчики крутились над Арктикой, искали площадки, вели съемку и попутно закрыли несколько мифических островов.

Однажды по весне лётчики провели учения, бомбили какие-то муляжи, да так сноровисто, что условный противник не успел даже поднять перехватчики в воздух.

После всё надолго затихло.

Зато вскоре на аэродроме сел транспортный самолёт с истребителем сопровождения.

И вот с этого момента жизнь Григорьева пошла по-другому. Никаких предчувствий у Григорьева не было, хотя он обратил внимание и на сытых солдат, что разгружали какие-то ящики, и на странную парочку начальников — грузного майора и старика в полушубке без погон, но явно бывшего в чинах.

Через несколько дней Григорьева вызвали в Особый отдел и задали несколько формальных вопросов. Потом его пригласили в другую комнату, и он понял, что его прошлое снова вернулось к нему.

Речь шла о давней истории 1942 года, когда он пытался топить немецкий рейдер, но дело было не только в немцах.

Что-то другое интересовало этих людей, и Григорьев был им нужен. А он знал: единственный способ выстроить свою жизнь правильно — это быть нужным.

Карское море, август 1942

73°29'21'' с. ш. 80°14'42'' в. д.

Номер этому году был тысяча девятьсот сорок второй, и год этот был страшен.

Мир опять завис на краю, немцы были на Волге, а над Ленинградом шелестели, чтобы окончить траекторию разрывом, восьмисоткилограммовые снаряды врага.

В тот август батальон Еськова дрался на Ладоге, где рвалась к Дороге жизни финско-итальянская флотилия. Итальянские катера совершили долгий путь через пол-Европы, и теперь Еськов смотрел на них, превратившихся в далёкие точки на горизонте, в трофейный бинокль.

В этот момент в двух с половиной тысячах километров к северу от Еськова старший лейтенант Коколия задыхался в тесном кителе. Китель был старый, хорошо подлатанный, но Коколия начал носить его задолго до войны и даже задолго до того, как стал из просто лейтенанта старшим и, будто медведь, залез в эту северную нору.

Утро было тяжёлым, впрочем, оно не было утром — старшего лейтенанта окружал вечный день, долгий свет полярного лета.

Он старался не открывать лишний раз рот — внутри старшего лейтенанта Коколия усваивался технический спирт. Сложные сахара расщеплялись медленно, вызывая горечь на языке. Выпито было немного, совсем чуть — но Коколия ненавидел разведённый спирт.

Сок перебродившего винограда, радость его, Коколия, родины, был редкостью среди снега и льда. Любое вино было редкостью на Русском Севере. Поэтому полночи Коколия пил спирт с торпедоносцами — эти люди всегда казались ему странноватыми.

Впрочем, мало кто представлял себе, что находится в голове у человека, который летит, задевая волны крыльями. Трижды приходили к нему лётчики, и трижды Коколия знакомился со всеми гостями, потому что никто из прежних не приходил. Капитан, который явился с двумя сослуживцами к нему на ледокольный пароход с подходящим названием «Лёд», был явно человек непростой судьбы. Чины Григорьева были невелики, но всё же два старых, ещё довоенных ордена были прикручены к кителю. Капитан Григорьев был красив так, как бывают красивы сорокалетние мужчины с прошлым, красив чёрной формой морской авиации, но что-то было тревожное в умолчаниях и паузах его разговора. Капитан немыслимым способом получил отпуск по ранению, во время этого отпуска искал свою жену в Ленинграде и увидел в осаждённом городе что-то такое, что теперь заставляло дергаться его щёку.

Тут даже спирт не мог помочь. Григорьев рассказывал ему, как ищет подлодки среди разводий и как британцы потеряли немецкий крейсер, вышедший из Вест-фиорда. Что нужно было немцу так далеко от войны — было непонятно. Разве что поставить метеостанцию: высадить несколько человек, поставить на берегу домик или просто утеплённую палатку с радиостанцией. Такие метеостанции они ставили, но здесь её смысл был неочевиден.

Ветра в нашем полушарии были больше западные, и для чётких прогнозов нужно было лезть в Гренландию, а не к Таймыру. В общем, цели крейсера оставались загадкой.

Пришёл на огонёк и другой старший лейтенант, артиллерист. Он рвался на фронт, и приказ уже был подписан — один приказ и на него, и на две его старые гаубицы. За год они не выстрелили ни разу, но артиллерист клялся, что если что — они не подведут.

Спирт лился в кружки, и они пили, не пьянея.

А теперь Коколия стоял навытяжку перед начальником флотилии и слушал, слушал указания.

Нужно было идти на восток, навстречу разрозненным судам, остаткам конвоя, что ускользнули от подводных лодок из волчьей стаи, — и при этом взять на борт пассажиров-метеорологов.

При этом старший лейтенант утратил часть своей божественной капитанской власти. Оказалось, что это не пассажиры подчиняются ему, а он пассажирам.

Пассажиров оказалось несколько десятков — немногословных, тихих, набившихся в трюм, но были у них два особых начальника.

Коколия раньше видел много метеорологов — поэтому не поверил ни одному слову странной пары, что поднялась к нему на борт.

Один, одетый во всё флотское, был явно сухопутным человеком. Командиром — да, привыкшим к власти, но эта власть была не морской природы, не родственна тельняшке и крабу на околыше. Фальшивый капитан перегнулся через леера прямо на второй день. И это был его, Серго Коколия, начальник — капитан Фетин, указывавший маршрут его, Коколия, штурману и отдававший приказы его, Коколия, подчинённым.