Чтение онлайн

Был же Leaellynosaurus amicagraphica, это австралийское зверьё просто наваливалось друг на друга и так грелось — будто змеи зимой в Подмосковье.

— Сейчас говорят, что Leallynosaurus скорее всего был теплокровен, поскольку оказался активен круглый год.

— Кто это говорит? Пенкин? Кучницкий?

— Нет, не очень мне верится во всё это — если и впадали ваши гипотетические ледяные динозавры в анабиоз, то их и пожрали давно. С хрустом. Ну где им тут было прятаться на сон грядущий?

— Всяко бывает. Мало ли — рельеф другой, но были уж и цветковые, и голосемянные, пища могла быть и кров.

Не отказывайтесь от теории, даром отдаю. Я верю, что когда-нибудь моих динозавров всё равно найдут.

Чем наши хуже каких-то аллозавров? Тем более это сейчас модно. Закричите: «Россия — родина динозавров!» К вам сразу журнал «Огонёк» приедет. Не говорить же, что Россия — их могила, если выяснится, что последние динозавры тут у нас и подохли. Представляете, вы докажете, что динозавры пережили конец мела? Утрёте нос этим надутым начальникам с их партийной совестью.

— А вы не боитесь? — спросил Еськов. — В смысле, не боитесь так говорить со мной?

— Нет. У меня рак, последняя стадия. Мне поэтому так жалко идей, что у меня постоянно появляются. Здесь есть хорошие ребята, но нет учеников — всё пропадёт втуне. А бояться… Я уже боялся в сорок восьмом — и как раз убежал сюда. Это не было связано с сессией…

«Сессия» была, понятно, одна — это Еськов понимал. Это была сессия ВАСХНИЛ сорок восьмого года, после которой были очереди на покаяние.

А причин уехать могла быть тысяча, с сессией прямо не связанных, и отчего убежал сюда человек, бывший заслуженным учёным, Еськов не понимал. Палеонтологов в общем-то целенаправленно не мучили, думал он, — нам не досталось какой-то отдельной «дискуссии», как это полагалось большим наукам. У нас просто время от времени сажали в чисто фоновом для того времени режиме.

Хотя всё могло обернуться и по-другому. Еськов помнил, как в 1949 году в «Правде» появилась статья «Об ошибках одного института» как раз про Палеонтологический институт: менделисты-морганисты, недооценка творческого дарвинизма.

Если б та статья была редакционная, то вариантов бы не было: суши сухари; но она оказалась за подписью академика грузинских наук Лео Кавиташвили.

Поэтому умным людям сразу стало понятно, что тут «возможны варианты». А самое главное — академик, который, как говорили, просто хотел сесть в очищенный от скверны институт директором, опоздал со своими разоблачениями: на дворе-то уже не 1948-й год, а 1949-й, и менделисты-морганисты совершенно уже неактуальны. Кто актуален? Правильно, безродные космополиты! А в руководстве института на тот конкретный момент тех космополитов — ну просто-таки ни одного, ну вот такие карты пришли на руки с той раздачи! Так что всё ограничилось открытыми партсобраниями с покаяниями. И, кланяясь на все четыре ветра, встал на трибуну каяться, к примеру, Борис Борисович Рененкампф, что он два года как перевел классическую книгу Симпсона про «квантовую эволюцию». Проявил Борис Борисович недостаток политического чутья, так ведь кто ж тогда-то знал, что Симпсон уже не классик, а мухолюб-человеконенавистник, вот, спасибо партии, что открыла нам глаза на это!

Но, в общем, отделались тогда легким испугом. А могли и не отделаться, да.

Еськов слушал умирающего, но бодрого внутренней бодростью старика и, как всегда, невпопад брякнул:

— А чего ж вы уехали-то?

Старый палеонтолог поднял на него глаза:

— Понимаете, у меня сын получил Героя посмертно. Мне даже прислали грамоту, а в сорок восьмом оказалось, что он жив и в Канаде.

Еськов отвёл глаза: да, это была неприятность.

— Но ведь жив! Какой хулиган! — дробным смешком рассмеялся старый палеонтолог. — Всех обманул. Вы знаете, я время от времени думаю, что он отсюда недалеко, и это даже бодрит.

Только когда Еськов вышел из барака, он сообразил, где он видел этого старика.

Он видел его в январе сорок второго в Ленинградском зоологическом музее, когда помогал грузить умершего вахтёра в машину.

Ему дали в помощники ушлого человека Михалыча. По документам у Михалыча была длинная немецкая фамилия, и Еськов не стал спрашивать, как он попал сюда. Явно ведь не романтика позвала Михалыча в дорогу, а коли так, то человек должен сам рассказать подробность своей жизни. А начнёшь эту подробность тащить клещами, так не выйдет ничего: засядет чужая биография внутри, а личное дело наврёт тебе с три короба — будто плюнет в спину.

Да и ушлый человек Михалыч молчал — семья его была навсегда обречена на полярные сияния, а предок его двести лет назад и вовсе сгинул в неприютных северных снегах.

Хмуро покрикивая на людей в бушлатах, они погрузили на предпоследний корабль необходимые ящики.

Михалыч задумчиво курил на палубе. Вдруг он сказал, глядя на закат:

— Это что, я вот ещё товарища Берзина помню. Я комиссара госбезопасности второго ранга товарища Павлова помню, генерал-лейтенанта Никишова наблюдал, а аккурат с сорок восьмого генерал-майора Петренко видел. Полковник Кузнецов у нас как-то мелькнул, а вот теперь, дорогой гражданин начальник Еськов, сдаётся мне, что князь мира сего и ваш князь тоже — горный генеральный директор 2-го ранга гражданин Митраков.

Тут места непростые, о них говорят мало, разве что какой писатель опишет кошмарное убийство, что используют кулаки и вредители в целях уничтожения Советской власти.

Помню я такое дело, бормотал Михалыч, как один врач с нарт упал по злодейскому умыслу начальника зимовки. Да от того весь Главсевморпуть на уши поставили, да потом, наоборот, нагнули.

Михалыч бормотал всё тише, и Еськов уже не слышал его.

А говорил Михалыч сам с собой о том, что вот однова — начальник, а как ободняет, так и завоняет. И вот гражданин главный прокурор всего Советского Союза выйдет на трибуну, и настанет любому начальнику карачун. Даже если он, начальник, пытался б попрятаться в северных льдах. Если бы Еськов слышал это бормотание, то он понял бы, о чём речь, но Еськов не слышал, а Михалыч был достаточно умён, чтобы не намекать молодому начальнику о том, что и здесь судьбы зыбки, как лёд по весне.

Михалыч помнил суд над человеком, что стоял над целым островом, и как не пощадили его прочие начальники, и не стало его могилы и могилы его подчиненного, и расточились их жизни и родственники их.

Жизнь их пресеклась, а может быть, отправляясь в северное странствие, они строили планы, стояли, вдыхая вольный воздух на вокзалах и пристанях, а вот их нет.

И писатель опишет их судьбы, как того сам захочет, а пуще — так, как ему велят, и останется от человека история того, как он притворялся марсианином, хотя, может быть, он не притворялся. И скажут, что ничего не было в нём человеческого, а ведь, может, и было.

И нет правды в мире, а есть лишь северное сияние, которое Михалыч видел много раз и оттого и ехал с новым начальником дальше и дальше со спокойным сердцем. Северное сияние искупало всё и служило всему оправданием.

Наконец, Еськов добрался до крайней точки своего путешествия.

Здесь предстояло зимовать, и, получив отдельную комнату в бараке, Еськов устроил её по своему вкусу.

По утрам он ходил на сопку, где стоял мрачный крест из звенящего, высушенного жёстким ветром дерева. Крест был поставлен выпускнику Навигацкой школы Алексашке Синюхаеву, что достиг этого берега, ничего, впрочем, не основал, а стремительно умер от цинги.

В правление Петра Алексеевича, когда Навигацкая школа находилась ещё в Москве и управлялась ещё Приказом морского флота и Адмиралтейств-коллегией, там читал лекции сам дьявол. Говорили, что он казался человеком лет сорока пяти; лицо у него было доброе и приветливое; глаза светлые и ласковые. Приятная улыбка почти беспрестанно блуждала на устах его; он говорил прекрасно, голосом сладкозвучным; много пил медовой сыти, потому что сахар на Руси ещё не привился, но курил много, оттого, что так велел делать всем Пётр Алексеевич. Он излагал искусство путешествий в страну гипербореев и к центру Земли, как нынешний ученый — начала динамики или теории бесконечно малых величин. Странный преподаватель Навигацкой школы утверждал, что искусство путешествия есть не что иное, как возможно более точное вычисление сил, производимых на двигающегося человека известным сочетанием магнитных и ветряных действий, смешением в воздухе чужих стран некоторых веществ, которые принуждают невидимые могущества производить над путешественником некоторые непроизвольные действия; степень этого повиновения, зависящая отчасти от большего или меньшего склонения к северным льдам, может быть подведена под законы, столь же точные, как те, которые управляют движением небесных светил. Это была алгебра, примененная к путешествиям вместо штурманской науки.