Чтение онлайн

Глаза Авроры еще раз осветились улыбкой, но вскоре привычная невозмутимость вновь овладела ее лицом.

— Слушаюсь, госпожа, — с легким поклоном ответила она.

— Я еще не поблагодарила вас за то, что вы спасли мою жизнь, — добавила Розальба, прощаясь, — за то, что вы больше, чем однажды, спасли мою жизнь. Я еще не поблагодарила вас за вашу преданность, за вашу несокрушимую веру в нашу невероятную победу, в которую порой не верила даже я сама. Я еще не поблагодарила вас за нежность, которую вы дарите моей дочери: судя по тому, какой радостью загораются ее глаза при встрече с вами, ваша нежность осветила ее жизнь, — медленно произнесла королева, вначале с трудом, но с каждым мгновением все легче выговаривая слова. — Ненависть к вашему отцу ослепила меня, и я была жестока и несправедлива по отношению к вам. Я еще не поблагодарила вас за то, что вы обратились ко мне со словами «моя госпожа»: вы были первой, кто произнес их, и как минимум дважды это придало мне авторитета в таких ситуациях, когда его недостаток грозил мне смертью. Я никогда не смогла бы победить, если бы рядом не было вас. Без вас меня ждала бы неминуемая гибель, и детей Последнего Эльфа тоже. Без вас на месте Далигара остались бы лишь развалины, грязь и обглоданные собаками кости. Своим мужеством вы не раз спасли жизнь мне и моим детям, покинув безопасное укрытие, где вам ничто не угрожало, и вернувшись в Далигар, чтобы умереть вместе с нами. Я прошу у вас проще…

— Это вы спасли мою жизнь, — перебила ее Аврора, — в первый раз, когда мы с вами встретились. Вы помните? Я сидела в паланкине, а вы были закованы в цепи, в лохмотьях, в крови и синяках. Все мы, жители Далигара, и я первая, преклоняли голову перед моим отцом. Вы — нет, вы сражались. При виде вас я поняла, что сражаться против несправедливости — это личный выбор каждого, и увидела, что это возможно. Каждый раз, когда страх и уныние становились больше, чем стены комнат, в которых меня закрывали, я вспоминала вас, ваше лицо, покрытое грязью и запекшейся кровью, ваши глаза, которые, в отличие от моих, не опускались ни перед кем. Мысль о том, что можно самому решить, опускать глаза или нет, — вы меня понимаете? — никогда не приходила мне в голову. Если вы сражались, значит, я тоже могла сражаться. После смерти моей матери вы стали одним из двух огоньков, освещавших мрак моей юности. Я понимаю, что любил в вас ваш супруг — ваше мужество, вашу веру и, с вашего позволения, госпожа, вашу жестокость. Нравится нам это или нет, но из этих компонентов и складывается то особенное мужество людей, что позволяет им каждый раз подниматься на ноги и не сдаваться ни перед чем.

Аврора перевела дыхание, и смущенная улыбка осветила ее лицо.

— Госпожа… Арньоло… Мы с церемониймейстером собрали его… останки и похоронили их на кладбище Далигара.

Розальба посмотрела ей в глаза. При имени Арньоло воспоминание о смерти Йорша пронзило болью все ее тело, словно глубокий ожог, с которого сорвали корку. Несколько мгновений она не могла сказать ни слова. Королева молча стояла перед Авророй и не отрывала взгляда от ее глаз. Когда к ней снова вернулся дар речи, Розальба спокойным и бесцветным голосом поблагодарила Аврору за то, что та взяла на себя это задание, как благодарят за какие-то мелкие услуги: как если бы она развесила белье или полила герань. У Арньоло тоже была своя история.

— Я хочу вручить и вам часть моей цепи, — сказала Розальба, снимая с шеи символ городской власти и отсоединяя одно из звеньев. Она уже неплохо набила в этом руку. — Если я укорочу ее еще немного, то цепь станет браслетом, но одну пластинку я могу себе позволить, и я желаю, чтобы она принадлежала вам. Это залог моей дружбы — вы всегда можете на нее рассчитывать.

— С огромной радостью, госпожа, с огромной радостью, — поблагодарила Аврора. — Я добавлю его к моей подвеске. Когда я была совсем еще ребенком, я всем сердцем желала иметь такое ожерелье, как… как вам сказать? Такое ожерелье, какое я ношу сейчас. И я очень рада иметь в числе подвесок залог вашей дружбы.

Аврора поклонилась и удалилась, гордая и прекрасная.

Розальба смотрела ей вслед. Впервые она не испытывала к ней ни зависти, ни злобы, лишь благодарность и нежность.

Она надолго задумалась. Вне всякого сомнения, вторым огоньком, освещавшим мрачную юность Авроры, был тот, кто подарил ей лук; впервые в жизни Розальба поняла, насколько страшна была темнота, в которой Аврора провела свое детство, заключенная в прекрасные одежды из серебряной парчи и с жемчужными заколками в волосах.

Розальба погрузилась в новые размышления: она думала о том, что, быть может, было совершенно очевидным, но никогда не приходило ей в голову, а сейчас захватило ее, словно открытие неизведанных земель. Она раздумывала над относительностью понятий победы и поражения: то, что она считала самым черным и убогим периодом своего существования, оказывается, стало лучом света в жизни другого. Еще она подумала — и это восхитило ее, словно она вдруг в одно мгновение выучила новый язык, — что иногда то, что мы читаем во взгляде других, является всего лишь призраком наших опасений. Вообразив презрение во взгляде Авроры, Роби на самом деле всегда видела в нем отражение собственного страха, что ее грубость, ее варварство могут отдалить от нее Йорша, и поэтому отвечала на этот взгляд глубокой ненавистью, которую сохраняла долгие годы наперекор всякому здравому смыслу.

Она — это она. Варварство людей и кровь орка дали ей жестокость и мужество, необходимые для спасения Далигара, своих детей и всего мира. Йорш и Аврора любили ее не вопреки тому, какой она была, а именно потому, что она такая.

Но все же к жестокости, этому неотъемлемому компоненту гремучей смеси ее характера, следовало относиться как к особенно ценной редкости и использовать очень экономно.

Королева вызвала церемониймейстера и приказала ему как можно быстрее и лучше захоронить тела орков и особенно то, что осталось от их голов. Она посоветовала ему устроить кладбище для орков где-нибудь в лесу, подальше от дорог и троп, дабы избежать осквернения могил, и попросила, чтобы это место было…

— Приличным? — помог ей пожилой придворный.

— Да, приличным, — подтвердила королева.

— За рощей, где капитан Ранкстрайл приказал создать лагерь для пленных, есть каштановый лес, — предложил церемониймейстер.

— Я думаю, это подходящее место, — ответила королева.

Она не хотела, чтобы дети Йорша росли в городе, где во время полдника на хлеб с медом могли сесть те же мухи, что только что пировали в гниющих глазницах отрубленных голов.

После того как церемониймейстер удалился, Розальба еще долго думала об Авроре и Ранкстрайле — и как она раньше не догадалась…

Она от всей души пожелала им любить друг друга как можно дольше, иметь сыновей и дочерей, видеть, как они рождаются, растут и взрослеют.

Она мысленно пожелала им увидеть, как родятся их внуки и дети их внуков.

Она пожелала им дожить до глубокой старости и умереть в один день, держась за руки.

Потом наконец разрыдалась. Это были нестерпимые, безудержные рыдания, которые, казалось, никогда не закончатся; она судорожно всхлипывала и тряслась всем телом, как последний листок на осеннем ветру. Сжавшись в комок на каменном троне, где когда-то и Ардуин оплакивал в отчаянии свою навеки потерянную супругу, Розальба рыдала, и сердце ее переполнялось болью, которая до сих пор таилась в самом дальнем уголке ее души, загнанная туда лишь необходимостью сражаться с орками. Теперь же война была позади, и ничто не отделяло Роби от мысли, что ее супруг навсегда исчез по ту сторону ветра и звезд.

Одна рука ее лежала на эфесе меча Йорша, другая — на зеленоватой нефритовой подвеске Ардуина.

Розальба проплакала почти всю ночь. Холод стал невыносимым. Каменный трон казался вырубленным изо льда. Королеву трясло. Она поднялась и с трудом направилась к своим покоям. В центре большой кровати с шелковым балдахином, обшитым по краю очень тонким и дорогим кружевом, ровно дышали во сне ее дети. Розальба сложила оружие, скользнула под одеяло и обняла своих теплых малюток. Холод постепенно отступал, и последние сдавленные рыдания успокаивались. Проснулась Эрброу и посмотрела на мать в свете огня, полыхавшего в огромном камине, согревавшем комнату. Дочь потрогала ее лицо, залитое слезами.

— Мама айа, — с сожалением прошептала она.

— Все уже прошло, — успокоила ее Розальба.

Девочка кивнула. Их дочь. У ее дочери были глаза Йорша. Рядом спали ее сыновья, их дети, ее и Йорша. По ту сторону толстых стен, под последними звездами, спали остальные жители города. Йорш исчез по ту сторону ветра, но все равно ее жизнь была бесценным даром, и она радовалась тому, что живет.

Розальба обняла Эрброу и зарылась лицом в ее черные кудри.

— Папа десь, — прошептала малышка.