Чтение онлайн

Количество различных блюд, находившихся в постоянной продаже, было огромным, но все-таки недостаточным, чтобы удовлетворить голод и набить животы всех желающих. Каждый что-то продавал, и яростный запах свежеприготовленных яств клинком пронзал тех, кто не мог себе их позволить. Яркий цвет помидоров и баклажанов ослеплял тех, кто не мог стать их обладателем. Кудахтанье кур оглушало тех, кто их не имел и кто пошел бы на все ради осуществления несбыточной мечты стать хозяином хоть одной из них. Дети кувыркались в лужах вместе с гусями, веселясь, но в то же время ни на секунду не теряя последних из виду. Тут и там виднелись лотки с улитками, сдобренными петрушкой, с жареными лягушачьими лапками, а иногда, по праздникам, и с глазированными куриными крылышками, приправленными острым перцем. Запахи разносились во все стороны, во все уголки топких узеньких улочек, вверх, к страже на крепостных стенах, вверх, к огородам с капустой и баклажанами. Повсюду шныряли хорьки, которых выращивали дома для ловли мышей и на забаву детям, а также для того, чтобы зимой добавить в кашу мясо и подбить обувь теплым мехом. За этими зверьками нужен был глаз да глаз: они постоянно сбегали и гоняли кур, давая повод к яростным ссорам между своими хозяевами и хозяевами своих жертв, настоящих или потенциальных. Рис продавался большими джутовыми мешками или, вареный и приправленный, маленькими мисочками, сплетенными из соломы. На каждом углу жарились каштаны или фасоль, в зависимости от времени года.

Пока они шли по грязным улицам, погруженным, несмотря на жаркий полдень, в глубокую тень, мать начала рассказывать Ранкстрайлу сказку, единственную, которую знала: про принцессу, которая нашла лягушонка и от радости, что он привнес в ее серую, одинокую обыденность хоть немного развлечения, поцеловала его, превратив тем самым в прекрасного принца. Отец имел в запасе другую сказку, для тех ночей, когда град летних гроз сотрясал их убогую лачугу, как гнездо на ветке, — сказку про волка и козу, которые сталкиваются в грозу в одном убежище и в темноте думают, что другой относится к их же породе, что и позволяет им дожить до утра в мире и согласии.

Ранкстрайл терпеть не мог сказки. Все остальные относились к ним с благоговением, словно к дару богов; знать какую-то сказку означало обладать редким сокровищем. Даже во Внешнем кольце, где никто просто так ничего не давал, способность рассказать какую-нибудь историю могла быть вознаграждена куском бесценного хлеба с луковицей. Иной раз его отец и мать могли заработать какие-то гроши, рассказывая свои две сказки, но вскоре все уже знали их наизусть, и продавать их было больше некому.

На самом деле сказки были сплошной глупостью, а Ранкстрайл не любил глупость. Больше всего его раздражала сказка про принцессу. Жабы не разговаривают и не превращаются в принцев, и лишь последний идиот будет их целовать, не говоря уж о том, что можно нахвататься бородавок. Да и представление о возможном потомстве приводило мальчика в замешательство. Самой нудной частью сказки было подробное описание принцессиного платья со всеми его вышивками, но и выслушивать разговор принцессы с лягушонком, с его рифмованными окончаниями, было для Ранкстрайла сущим наказанием. Не увлекала его и отцовская сказка: он так и не смог понять, зачем отец старался приободрить и успокоить его, не находившего ничего страшного ни в темноте, ни в грозе. Во всяком случае, всем этим рассказам не хватало обыкновенной логики. Во тьме волк и коза должны были узнать друг друга по запаху. Он, Ранкстрайл, даже в абсолютной темноте способен был точно определить, где находились его мать, отец, Нерелла и любое другое существо. К тому же ликование от факта, что козе не суждено стать обедом, предполагало, как казалось Ранкстрайлу, далеко не равное отношение к двум изголодавшимся зверям. Не всем же травку щипать! Волк оставался с пустым брюхом, а пустое брюхо — это тоже страдание.

Несмотря на то что его нисколько не интересовали приключения принцессы, радость, с которой мама о них рассказывала, умиляла и воодушевляла Ранкстрайла. Он зачарованно слушал сказку, и когда мама спросила, рассказать ли ее еще раз, эту скучнейшую и глупейшую историю, он благородно согласился.

Когда они пришли домой, отец сидел на пороге и обстругивал чурбан, предназначенный стать дверью или, может быть, лавкой, за что ему, возможно, заплатили бы, и тогда в доме был бы праздник: каша с сосисками на день, а может, даже на два. Ранкстрайл хоть и не говорил, но всегда слушал, что говорят другие, и в состоянии был понять, что одна резьба по дереву не могла прокормить семью. Отец Ранкстрайла был отличным мастером — в их родном селении на границе Изведанных земель любая деревянная поверхность представляла собой настоящий горельеф: дома, двери и даже столбы, на которых были натянуты веревки для сушки белья, были обильно украшены чудесными резными цветами, трилистником, фруктами, единорогами, грифонами и различными божествами, настолько искусно вплетенными в сложные узоры, что постепенно они растворялись друг в друге. Заниматься ремеслом во Внешнем кольце считалось чем-то немыслимым, но отцу Ранкстрайла помогли его мастерство, его мечты и волшебные узоры, в которые он превращал дерево.

Владельцы лавок из Среднего кольца платили исправно, но их заказы были не ахти: рабочие столы безо всякой резьбы, ремонт лотков. Лучшие заказы поступали от аристократии, но, чтобы получить плату за свою работу в Цитадели, приходилось сбивать каблуки — спесь и чванство некоторых знатных семей доходили до искренней веры в то, что жителю Внешнего кольца было достаточно чести работать на них и что одно это должно было возместить любую оплату.

С должным чувством отцу было объявлено об обнаруженном красноречии Ранкстрайла. Отцовское лицо не стягивали никакие шрамы, и оно симметрично осветилось бурным смехом и открытой радостью. Отец долго обнимал Ранкстрайла и все повторял: «Мой мальчик… Мой дорогой мальчик…»

Ранкстрайл тут же продемонстрировал свое мастерство. Но, помня о фиаско, которое он потерпел в разговоре с матерью, и о неисповедимости путей, превращавших слова в смертельные ловушки для радости и счастья, он ограничился тем, что указывал пальцем на предметы, громко произнося их названия.

Отец взял Ранкстрайла на колени и рассказал ему единственную историю, которая нравилась мальчику и которую он готов был слушать до бесконечности: рассказ об их прибытии в Варил. Городские стены, рисовые поля, цапли, взлетавшие при их приближении, — все становилось реальностью в воображении Ранкстрайла.

Вся красота того далекого утра отражалась в словах отца. Сначала он поведал о селениях, изгнавших семью: называл их одно за другим и подробно описывал; Ранкстрайл затаив дыхание слушал его рассказ, словно в первый раз, вновь и вновь переживая надежду, горечь, разочарование. Затем следовало описание Варила, могучего, как сокол, прекрасного, как павлин, рассказ о том, как холм, на котором стоял город, предстал перед родителями во всем своем великолепии, возвышаясь над бесконечной равниной, простиравшейся до самого горизонта во всех направлениях, кроме западного, где она упиралась в подножия Черных гор. На этом месте отец переводил дух, улыбался сыну и вновь расписывал, как Варил, гордый и величавый, возвышался своими тройными стенами на холме, по которому уступами поднимались рисовые поля и апельсиновые и оливковые плантации, переходившие к северу в густой дубовый и миртовый лес, где с почти ангельской невозмутимостью паслись толстые белые коровы. Все описывалось с мельчайшими подробностями, и каждая, пусть незначительная, деталь повторялась. Ранкстрайлу стоило лишь поднять голову, чтобы увидеть своими глазами арки и вертикальные выступы крепостных стен, но он любил находить их вновь и вновь в голосе отца: словно три геометрических рисунка переплетались между собой — из камня, тени и слов. Отец Ранкстрайла хорошо разбирался в арках: его дед, тоже резчик по дереву, научил его использовать их в качестве декора. Отец поведал Ранкстрайлу, как велико было его изумление, когда он увидел высоко над городом круглые арки второй рунической династии и узнал в вытянутых ступенчатых арках, соединявших между собой смотровые башни трех бастионов, арки третьей рунической династии. Благодаря последним лучники или вестники могли передвигаться с необыкновенной быстротой из одного кольца в другое в случае осады — в том невероятном случае, если кому-то взбредет в голову осадить город. Пока отец вел свой рассказ, Ранкстрайл поднимал голову и рассматривал арки, которые, переплетаясь между собой, делили небо на целую серию сложных геометрических фигур. Яркие цвета сочного винограда, вьющейся зелени и роскошных глициний чередовались с белизной и золотом городских знамен, легко развевавшихся на ветру. Издалека, говорил отец, увитые цветами арки походили на разноцветные полукруги, перетекавшие один в другой и напоминавшие перья огромной прекрасной птицы, сидевшей на стенах, как в гнезде. Но вот рассказ достигал своего апогея, и сердце мальчика вновь и вновь начинало колотиться, как бешеное, несмотря на то что он слышал это уже тысячу раз: страх, ожидание, сердце в пятках, пока стражники мерили их взглядом, и удивление, когда они увидели в этом взгляде всего лишь пренебрежение и равнодушие, — их никто не остановил, на них не обратили внимания. Их не выгнали. Они были спасены. Ранкстрайл счастливо рассмеялся и, не ограничивая демонстрацию своей радости обычным хлопаньем в ладоши, прокомментировал, повторяя «Здорово!», точнее, «3-здолово!», превращая это слово в нечто вроде припева.

Восторг родителей был неописуем. Отец на радостях пообещал сделать сыну игрушку и спросил, чего бы ему хотелось. Ранкстрайл вмиг представил себя в рыцарских доспехах, с мечом в руке и с Нереллой под мышкой — защитником всех матерей и всех кур мира от всех орков со всего света, всех до единого, и, ни минуты не раздумывая, радостно закричал:

— Меть! Больсой меть!

И так же быстро об этом пожалел: снова радость утонула, как муха, упавшая в суп, жалко барахтаясь в агонии между сжатыми в щелку губами матери и обеспокоенным взглядом отца.

Хорошо, что у них был мед, — с ним вернулась и радость.

Горшок открыли, как открывают реликвию, и мама дала ему немножечко, намазав мед на кусок хлеба, словно волшебный слой сладости и света, напоминавший сладость и свет ее улыбки.

Внутри горшка обнаружилась странная мертвая муха, большая, в черно-желтую полоску. Отец объяснил ему, что это пчела и что именно пчелы, а не боги, как поначалу думал Ранкстрайл, делают мед. Мать рассказала о даме, о том, как от нее исходили одновременно и сила и учтивость, как платье и прическа были украшены жемчугом, и так Ранкстрайл узнал, как называются маленькие круглые камешки, мерцавшие и переливавшиеся светом.

О мече больше никто не заговаривал, но отец все равно сделал подарок своему мальчику — вырезал для него флейту. Это был дорогой, почти бесценный подарок: требовалось очень много времени и внимания, чтобы выдолбить сердцевину, разметить и нанести резьбу, совершенно точно рассчитать место и размер отверстий, которые, задерживая или пропуская через себя воздух, рождали звуки и мелодию.

Когда отец еще рассказывал свою сказку о козе и волке и зарабатывал этим хоть какие-то гроши, он любил сопровождать рассказ игрой на флейте, усиливая напряжение и растягивая ожидание, увеличивая таким образом радость счастливого конца. Звук флейты принадлежал к тем немногим вещам, которые Ранкстрайл находил еще более невыносимыми, чем описание вышивки на платье принцессы и ее плаксивые жалобы, но, увидев радость, светившуюся в улыбке отца, и зная бесценность этой сложной работы, мальчик растроганно поблагодарил за подарок.

В ту же ночь родилась его сестра Вспышка. Отец повесил одеяло, отгораживая маленькую убогую постель Ранкстрайла от такой же убогой, но чуть большей постели, где должна была появиться на свет Вспышка. Ранкстрайл услышал плач новорожденной и сразу же за ним — ласковый голос мамы, утешавший ее. Он уже давно сообразил, почему у мамы был такой большой живот: внутри находилось живое существо, в животе у мамы, как и в животе у дамы, которая подарила ему горшок меда. Он позавидовал ребенку Цитадели, которому суждено было расти среди гирлянд сосисок и между вертелами, гнувшимися под тяжестью цапель. Плач смолк, и Ранкстрайл пожалел, что никак не мог вспомнить свое рождение, когда мама качала и успокаивала его самого. Было бы здорово запечатлеть это мгновение в памяти и наслаждаться им каждый раз, когда становится грустно и одиноко. Его самое раннее воспоминание относилось к тому дню, когда он разодрал себе коленки и отец промывал его царапины и даже нашел для него настоящую гроздь винограда, но это, наверное, было намного позже, чем когда Ранкстрайл родился, — он умел уже бегать и залезать на крыши домов. Но это тоже было приятным воспоминанием.