Чтение онлайн

Три года назад Роби вышла замуж за Проклятого Эльфа. Устроили большой праздник, конечно же, без всякого пира, зато с настоящим балом. Пригласили жителей Арстрида, соседнего поселка, — таких же нищих оборванцев, которые жили на меньшем мысе, закрывавшем бухту с севера. Эти, из Арстрида, жили там еще до их прихода, но это не значило, что они были богаче, хотя и не стоило забывать, что куры у них в Арстриде были. Они даже подарили полдюжины кур и одного петуха на свадьбу — это положило начало курятнику селения Эрброу и обещало стать основой будущего богатства.

Они, жители Эрброу, в благодарность подарили Арстриду жеребенка. Их первые лошади, Пятнышко и Молния, которых они с трудом тащили вниз по тропе, прорубленной в почти отвесной скале ударами лопаты, когда им пришлось убегать от солдат, жили теперь на побережье, хоть и непонятно для чего: они уже ни на что не годились и в виде жаркого принесли бы хоть какую-то скромную пользу. И так же, как нельзя было превратить в жаркое старых лошадей, было немыслимо зажарить на костре и одного из жеребят, которые рождались каждые пару лет с регулярностью смены времен года. Теперь в Эрброу, если ты не подох с голоду, не сорвался с рифов или не утонул сам по себе, можно было быть затоптанным лошадьми, которые, как придурки, целым табуном скакали дни напролет туда-сюда по пляжу. Пусть нищие и оборванцы, зато все они умели ездить верхом. Галопом и без какого-либо седла. И без какой-либо пользы, только еще больше усиливая голод. Лишь он, Морон, отказался от такой чести.

В день свадьбы двух кретинов оба селения торжественно поклялись друг другу в вечной и абсолютной верности, после чего разошлись подыхать с голоду в нищете каждый в своем углу. Похоже, что подыхать с голоду в нищете было неотъемлемой привилегией всех свободных людей, так же как и уметь писать, читать, скакать верхом без седла, плавать и ходить полуголыми, как дикари, если это правда, что дикари вообще существуют.

Позади Галы младший из дровосеков, Соларио, тот, что со светлыми волосами и такой же бородой, собирал моллюсков одной рукой, держа второй самого маленького из своих детей — тот тоже хохотал, как сумасшедший. Видимо, все были счастливы на этом проклятом пляже у рифов. Все постоянно смеялись, словно стая пьяных чаек, — ну и что, что он никогда не слышал, какой звук издают пьяные чайки, наверняка точно такой же: смесь клекота и смеха. Это сводило Морона с ума. Конечно, нужно признать, что если бы и он остался со всеми искать моллюсков на пляже, то нашел бы больше еды, чем устраивая ловушки для птиц, но тогда ему пришлось бы выносить смешки Роби и Галы и в который раз выслушивать рассказы Соларио о том, какими умницами были его старшие дочки, как хорошо они уже умели читать и плавать или как он влюбился в свою супругу Римару. Супруга, а не жена, как говорят нормальные люди: с тех пор как они дошли до моря, все взялись говорить, как эльфы. Соларио признался в любви своей супруге, как только они пришли на побережье, еще до того, как начали строить дома, счастливый оттого, что он стал свободным. Свободным от чего, оставалось непонятным. Свободным для того, чтобы постоянно смеяться, как пьяная чайка, говорить глупости ребенку, который все равно ничего не понимает, и подыхать с голоду на побережье, обдуваемом всеми ветрами, кроме восточного, так как хоть с этой стороны его закрывали Черные горы.

Бесспорно, они перестали быть оборванцами, ведь для этого нужно иметь на себе хоть какие-то обрывки одежды. Их же лохмотья за восемь лет настолько износились, протерлись, порвались, что от них осталось одно название да клочки на колючках. Нитка за ниткой они шли на самодельные удочки и сети для рыбной ловли.

В результате они являлись свободным народом и хозяевами своей судьбы, хоть и не владели даже парой приличных штанов, — а разве свобода согреет, когда дует северный ветер и море становится белым от града? Все, у кого были дети, от Соларио до Эльфа, Проклятого, чья соплячка родилась месяцев двадцать назад, оставались полуголыми и летом и зимой, потому что одели в свои лохмотья детей. Йорш, глава селения, наследник всех племен и народов, и людских и эльфийских, и все такое, ходил в одной набедренной повязке. У девушек и женщин оставались голыми руки и ноги до колен — какое уж тут приличие: если бы Тракарна застала их в таком виде, то немало палок сломала бы об их спины. Вот радости-то… Самое смешное, что чем оборваннее, беднее и вонючее они были, тем больше старались говорить между собой, словно аристократы и благородные господа. О господин, как ваши вшивые дела? Как ваши черви, может, поделитесь, и мы все налопаемся всласть? Он спросил как-то Эльфа, почему тот обращается к попрошайкам, бродягам, нищим и рабам так, будто все они — королевские дети, и тот ответил, что это самый лучший способ убедить любого в том, что его достоинство не ниже королевского, а учитывая, что все привыкли связывать достоинство с богатыми одеждами, обувью и драгоценностями, когда сапог и драгоценностей нет, необходимо напоминать о собственном достоинстве каждым словом. Еще Эльф добавил, что речь — это лишь одна из двух важнейших вещей, другая — это милосердие, которое хоть и не стоит никаких усилий, но является настоящей ценностью. Все это, может, и имело какой-то смысл для эльфов, но он, Морон, который эльфом не был, до сих пор спрашивал себя, что все это значит.

Морон попробовал вспомнить то время, когда есть каждый день было привычкой. Память унесла его в те далекие и смутные времена, когда еще не появился Проклятый Эльф со своим сияющим мечом и с такой же блестящей глупостью и не потащил их всех за собой на этот трижды проклятый берег обжираться росой, травой, водорослями, соленой водой, древесной корой и, если повезет, тухлой рыбой. Если бы он, Морон, научился плавать, то к этому прибавились бы моллюски, мидии и крабы; если бы он научился лазить по скалам, то у него был бы миртовый мед с утеса. Но ни один старшина не занимается такими вещами, не плавает и не карабкается по обрывам, не рыба же он и не белка, — уж лучше жить на древесной коре и росе. И вообще, он далеко не был уверен, что, даже если бы кто-нибудь и научил его этому, он смог бы плавать и карабкаться по скалам до пчелиных гнезд, двигаясь медленно и осторожно, как показал ему Эльф, чтобы не вернуться целиком покрытым красными и жгучими пчелиными укусами. Он никогда не отличался умением чему-либо учиться.

Где можно было раздобыть настоящую еду, так это в прудах и озерах, кишевших цаплями, которые могли в любой момент превратиться в жаркое, достойное этого названия. Хватило бы примитивной ловушки с куском тухлой рыбы для наживки, ан нет — это запрещалось. В первый год на этом берегу все они, изголодавшиеся за черт знает сколько лет, устраивали настоящие пиры, поедая серых и рыжих цапель, пока охота неожиданно не оборвалась: они съели их всех. Когда цапли снова появились в окрестностях, на них запретили охотиться до тех пор, пока они вновь не расплодятся: так они точно не останутся больше без яиц. Можно было поймать лишь одну в исключительных случаях — если необходимо было выхаживать больного и для недавно родившей женщины. Чаек можно было ловить сколько угодно, жаль только, что они были неуловимы: никогда не попадали в ловушки и летали слишком быстро для того, чтобы можно было подбить их камнями. Нужна была праща или лук, но Морон не умел пользоваться ни тем, ни другим.

Раньше он ел. Остальные — нет, сейчас они ели больше, не то чтобы вдоволь, но больше, чем он, это точно. Когда они не ели, то говорили, как эльфы, и это каким-то образом наполняло их желудки. Везет же людям: глупость делала их веселыми и счастливыми, с голой задницей и на обдуваемом всеми ветрами, кроме восточного, берегу. Эльф научил их всех плавать, а у того, кто умел плавать, были утренние моллюски, полуденные крабы плюс ракушки, собранные на рассвете, и всё вместе, наверное, было неплохо. И стрелять из лука Эльф их научил, а чайки также были недурны на вкус. Он же, Морон, не умел стрелять из лука и наотрез отказался учиться плавать. Это пристало эльфам, а не воинам. Тем более старшинам. Так же как читать и писать. Остальные, когда не плавали, читали — еще одна идиотская выдумка эльфов. Писали слова на песке и потом читали их. Да даже утонувшая в пиве чайка не стала бы этим заниматься! Хотя шкрябать на песке слова, чтобы узнать, могли ли они их потом прочесть, было еще не так глупо в сравнении со сказками. Вечерами при хорошей погоде они устраивались вокруг огня на берегу и рассказывали истории о никогда не существовавших людях, о людях, которые и не могли бы существовать в действительности, потому что истории эти были просто-напросто абсурдными, и Морон ничего в них не понимал. Иногда они даже не рассказывали, а делали вид, что кто-то — король, кто-то — принцесса, и история получалась сама собой. Это называлось театром. Однажды все ударились в слезы, потому что Гала сыграла умирающую принцессу. Даже не верится. Старшины вечерами напиваются пивом, как и следует поступать настоящим мужчинам, а не рассказывают идиотские сказки, которые никому не понятны. А эти развлекаются тем, что плачут по Гале, которая сыграла умирающую принцессу. Везет же людям.

Честно говоря, остальные не так уж много ели во времена Дома сирот, где они раньше жили, и госпожа Тракарна, настоящая госпожа Дома сирот, всегда следила, чтобы у них было не слишком много еды, ведь если ребенок много ест, то у него портится характер. Остальные и впрямь так мало ели в Доме сирот, что получалось намного меньше, чем сейчас, со всеми их ракушками и водорослями. Лишь они двое, Крешо и Морон, будучи помощниками Тракарны, ели достаточно. Стоит лишь сказать, что кашу делили они, и делили далеко не поровну. Они же получали и объедки, которые оставались от трапезы воспитателей Дома сирот, госпожи Тракарны и господина Страмаццо, если вообще что-то оставалось, ведь Страмаццо был чем-то вроде бездонной бочки, но иногда случалось и такое.

И потом, что еще важнее каши, у них была надежда. Рано или поздно они стали бы солдатами — а это четыре порции каши в день и одна порция свинины два раза в месяц. И когда-нибудь они стали бы старшинами — пять порций каши в день, свинина два раза в неделю и пинта пива в честь Праздника зимы и Праздника новолуния. При мысли о пиве глаза Морона увлажнились от воспоминаний. Живя в Доме сирот, о пиве он и мечтать не мог, но оно частенько оставалось на донышке бокалов Тракарны и Страмаццо, и для Крешо и Морона это был праздник.

Конечно, ему не всегда было так хорошо. Вначале было трудно, еще труднее, чем дома, а дома ему было не до шуток. Сначала его ждал долгий период сморщенных яблок и каши с червяками, поделенной не поровну, но кем-то другим. Тумаки тоже делились не поровну, но совсем не так, как каша: новичкам доставалось больше. Но и тогда он не отчаивался. Нужно было лишь потерпеть. Даже если ты не мог ничего сделать и сказать, если ты был никем и ничем, все равно рано или поздно ты вырастал. Становился сначала старшим помощником, потом солдатом, а потом наступало истинное блаженство — тебя делали старшиной.

В тот день, когда появился Эльф со своим другом драконом, все выпили ужасно много пива и наелись курятины Тракарны и Страмаццо, но даже тогда Морон считал, что было чистейшим идиотством уходить оттуда, менять известное на неизвестное. Жаль только, некому было об этом сказать. Даже Крешо, который всегда был его напарником, его второй половинкой, бросил его, чтобы связаться с этой ломакой Галой, смотреть в рот Эльфу, внимая каждому его слову, и пускать слюни от его нелепостей. Ну надо же!

Во время их невероятного и безумного путешествия, когда Эльф потащил за собой всех нищих оборванцев со всех земель графства, Морон продолжал считать, что все это — чистейшее идиотство, но и тогда тоже некому было об этом сказать. Все устремились за безумцем, а когда усталость и боль в ногах останавливали их, безумец начинал рассказывать кучу сказок, одну глупее другой, и у всех возрождалось мужество, и они вновь пускались в путь. Даже кавалерия Далигара перед самым их носом не произвела на них никакого впечатления. Безумец рассказал им какую-то сказку о блистательных героях, и эти оборванцы, которые в жизни ничего другого не делали, кроме как пресмыкались перед кем-то, тоже возомнили себя героями и решили ни за что не сдаваться, даже если бы их прикончили или даже если б сделали старшинами. А вообще-то, если б не дракон, который дал прибить себя ради них, кавалерия Далигара содрала бы с них со всех шкуры. Со всех до единого — до последнего хромого калеки, до последнего занудного ребенка.