Чтение онлайн

— Тебе тоже надо обрядиться. Не ровен час… Снимай к черту свою обгорелую робу да засовывай поглубже руки в карманы на зависть всему народу!

— Снимать форму мне еще рано. Может, повоевать доведется.

— Не навоевался, что ли? Мало пролил кровушки?

Иван с нескрываемой подозрительностью посмотрел на отца, стараясь угадать, куда он клонит и что ему следует сказать в этой сложной, напряженной обстановке. Епифан Парамонович понял этот взгляд, повернулся к дочери:

— А ты чего здесь уши навострила? Марш отседа! Чего тебе слушать наши мужицкие разговоры?

Когда Ляля вышла, отец сел в кресло, потрогал золотую цепочку.

— Пришла пора, сынок, поговорить с тобой по душам, как отец с сыном. Не знаю только, с чего начать и как все обсказать. Жисть — она трудная штука. Ты вот вчерась заговорил о прощении грехов и зовешь вроде бы меня в Ольховку? А зачем же нам с тобой туда ехать? Хвосты коровам крутить? Навоз чистить да за плугом по полю маяться? Зачем нам такая скушная жизня, если у нас с тобой капиталы имеются?

— И что же ты предлагаешь? — насторожился Иван, щуря глаза.

— Что предлагаю? — переспросил отец, рассматривая сына. — У меня планты простые — хочу, чтобы ты прожил свою жизню человеком, а не какой-нибудь шантрапой.

— Хорошие планы.

— То-то же! Вот я и хочу, чтобы ты в моем доме не гостем был, а хозяином.

— Что-то я не понимаю тебя.

— А что тут понимать? Вот кончится война, уберутся отседа эти проклятые японцы — начнем мы с тобой здесь торговать да барыши наживать!

Иван широко открыл вспыхнувшие ненавистью глаза, хотел крикнуть: «Вон отсюда, подлец!» Но, вспомнив о предупреждении сестры, сдержался: свиреп отец в гневе, а в городе японцы. Не навлечь бы на ребят беды! Подавив в себе клокотавшее негодование, он сказал спокойным и даже веселым тоном:

— Неплохое дельце ты мне придумал — к-керосинчиком да крестиками торговать. Не пыльная работа!

Епифан Парамонович с недоумением поглядел на сына, стараясь понять, рад он или не рад его предложению. И, заключив, что он смеется над ним, ехидно проговорил:

— Ишь ты, умник! Гарцует перед отцом, как генерал Скобелев на коне. Только ни одной звездочки не заслужил. Лычки на плечах носит. Аника-воин! А нос дерет, как сам генерал!

— Вон ты про что. Только лычками ты меня не кори: они тоже имеют цену. А в генералы я не вышел по твоей милости. Грамотешка слабовата. Поучиться не довелось как следует: безотцовщина, сын бегляка.

— Так чего ж ты нос дерешь? Партейный небось?

— К сожалению, и тут не достиг. И опять же из-за тебя. Куда же в партию соваться, если хвост тобой замаран?

— Да, не дюже щедро одарила тебя советская власть. Даже кустюм, говоришь, не смог справить…

Многое хотелось Ивану бросить в глаза своему беглому отцу, но он сумел сдержать себя: негоже в такой момент сводить счеты. Мудрость испытывается в гневе. Вместо всех желчных слов, которые давно в нем копились и готовы были теперь сорваться с языка, он сказал:

— Рано, батя, ты затеял этот разговор. За окном лютует смерть, а ты мне суешь ключи от своей керосиновой лавки. Ребята наши в опасности — спасать их надо!

— Опять он про своих ребят талдычит!

Старик вскочил с кресла, нервно заходил по комнате.

— Я же их командир, отвечаю за них. Ты вот вместо ключа от керосинки дай мне ключи от божьего храма да одолжи свою ольховскую рубаху. Тошно мне лежать здесь в духоте.

Епифан Парамонович почувствовал, что планы его рушатся. Уйдет от него Иван к своим бойцам, дождется своего полка — и был таков, ищи ветра в поле! Тогда зачем же он спасал его? Зачем рисковал жизнью? Нет, этого допускать нельзя.

— Не дам ключи! Не дам, хоть убей! — твердо ответил он, будто рубанул топором.

— Нет, отдашь! — угрожающе прошипел Иван, неуверенно поднимаясь с дивана.

— Отцу грозить?! — затопал ногами старик.

На шум вбежала Евлалия, кинулась к брату:

— Ну зачем ты так? Тебе же нельзя волноваться.

Епифан Парамонович выскочил из комнаты, закрыл на ключ двери, и, нещадно чертыхаясь, выбежал из дома.

— Отца родного не щадит, безбожник! Душно ему в родительском доме! На волю потянуло! Захотела слободы нога — затопала без сапога!

Исторгая страшные проклятия, старик под проливным дождем проковылял к амбарам, от них повернул к керосиновой лавке и с лютой ненавистью поглядел на торчавшую в сумерках церквушку, где прятались разведчики. Теперь он твердо уверовал: это они разлучают его с сыном, рушат все его планы, губят взлелеянную мечту. Они его лютые враги, — значит, их надо искоренить. В одиночестве Иван не будет задирать нос. И не будет выжидать свой полк: поймет — путь к своим отрезан. Кому нужен командир, потерявший войско?

С этими мыслями Епифан Парамонович выскочил за калитку и, не замечая ни грязи, ни пузырившихся в полутьме луж, пустился в комендатуру к японскому майору.

Майора Мамуру он в комендатуре не застал. Перепуганный японский солдат бросился на него со штыком и двойным ударом — пинком и прикладом — столкнул его с крыльца.

Поднимаясь из лужи, Епифан Парамонович ни капли не обиделся на японского солдата. Он даже благодарил судьбу за то, что она отвела его от глупого и опасного поступка. Ведь дело могло обернуться, как и вчера, против него самого. Он вызвал японцев покарать своих разорителей и накликал беду на собственного сына. Так может случиться и сегодня. Начнут японцы пытать разведчиков, а те вдруг не выдержат и выдадут командира. Тогда все пропало, конец отцу и сыну. Нет, драться за сына ему надобно без японцев. Он сам должен выиграть его в хитрой карточной игре. Только ходить он будет теперь не с шестерок, как прежде. Ермаковскую породу шестеркой не возьмешь: не тот размах. Надо бросить козырного туза. «Против главного козыря Иван не устоит», — подумал старик и порывисто зашагал к своему дому.

После разговора с отцом у Ивана Ермакова стало так гадко на душе, как, пожалуй, не было никогда. За свою жизнь он испытал немало неприятностей. Но эта, кажется, самая тяжелая, потому что нагрянула от собственной глупости и непростительной слепоты. Все окружавшие люди твердили, что отец его подлец, а он один упрямо доказывал обратное. Даже вчера, уже после того как он воочию убедился, что отец у него презренный отступник, ему подумалось: а не помочь ли ему встать на правильный путь? Выручил разведчиков, спас командира. А ведь спасал-то он не красного командира, а своего сына, как спасает зверь своего детеныша.

Превозмогая головную боль, Иван ходил на нетвердых ногах по комнате — от запертых дверей к окну, от окна к дивану — и все думал, думал о случившемся, старался докопаться, отчего все так нелепо произошло. Почему он боготворил отца, несмотря на людскую молву? Очевидно, от слепой любви к отцу, от сильной веры в его непогрешимость. А больше всего оттого, что ему просто хотелось иметь хорошего отца, чтобы по его образу делать собственную жизнь. Вот он и придумал его в своем воображении таким, каким хотел, чтобы иметь достойный образец для подражания:.