Чтение онлайн

— Я слышал, ты вновь снизил оброк.

Он имел в виду плату, которую я взымал с крестьян за пользование моей мельницей и хлебными печами.

— Последний урожай был скудным, — объяснил я. — И до него — тоже.

Он вздохнул и похлопал меня по плечу.

— Крестьяне всегда жалуются на урожай. Их послушать, так последний был плох, нынешний — ужасен, а следующий будет еще хуже.

— Мне надо поговорить с Эмилем.

Шарлот улыбнулся.

— Ты всегда такой дипломат, — промолвил он и ушел к жене, оставив меня гадать, что же такого он услышал в моих словах.

Из противоположного угла зала Шарлот послал мне широкую улыбку: мол, не грусти, я с тобой, друзья рядом. В этот миг Эмиль увидел, что я иду к нему, и тоже улыбнулся — но куда сдержанней. Мы почти не виделись после рождения Лорана, да и до этого тоже. У Эмиля были конторы в Париже и Лиможе. Мне говорили, что его компания занимается судебными процессами между перевозчиками вина и владельцами винокурен, а также с успехом решает запутанные наследственные споры. Эмиля считали очень умным человеком (мы в этом никогда не сомневались), но в последние годы он стал еще и беспощаден. Врагов он не просто сокрушал — он их пускал по миру.

Как бы то ни было, Эмиль мне улыбнулся. А затем, увидев, что моя дочь и его сын тихо беседуют, склонив головы друг к другу, произнес слова, которыми можно описать последнюю треть моей жизни:

— Превыше всего способности и ум, а не родословная. Ты согласен?

Отец Шарлота счел бы эти слова святотатством, но я не был ни отцом Шарлота, ни даже самим Шарлотом. Поэтому я просто кивнул и поблагодарил друга за приезд — стараясь ничем не показать, что, по правде говоря, не очень его ждал. Мы подержались за руки, и Эмиль принес свои соболезнования: он испытал на своем опыте, как это тяжело — потерять жену, однако он уже не мыслил своей жизни без второй супруги. «Да, конечно, у вас все сложнее…» Об этом знал не только Эмиль, об этом знали все собравшиеся в зале. Люди старались обходить в разговоре болезнь Виржини, но получалось не у всех: Эмиль оказался в этом искуснее многих. Я перевел беседу на другую тему, и в конце концов мы заговорили о религии. Тут он не смог сдержаться.

— Сдается мне, вера в Господа необходима людям, — сказал я. — Мы все должны стремиться к неким духовным высотам, как юноши, что стоят перед высокой скалой и бросают друг другу вызов: кто не побоится залезть на вершину? Если мы перестанем верить в Бога, то сами станем Богом и обретем его могущество.

Эмиль рассмеялся.

— Только не говори, что уверовал!

Я недоуменно уставился на него.

— Да я всегда верил!

— В Бога Отца, Сына и Святого Духа?

— Нет, конечно. Но во что-то… Все должны во что-то верить.

— А если не станем?.. — Его вопрос повис в воздухе.

— Тогда нам останется верить только в самих себя.

— Вера в Бога с начала времен была причиной многих войн, предрассудков, неразумных решений…

За такие речи Эмиля могли обвинить в государственной измене или по меньшей мере в богохульстве, но я привык слышать от него подобные слова и не придал им большого значения. Он весь подался вперед, крепко стиснув в кулаке кубок с вином, — точно мальчишка, который пытается произвести впечатление на одноклассников. Таким он был и в детстве, когда мы познакомились, — сыном богатого адвоката, живущим среди детей обнищавших дворян.

— Без Бога войны станут еще хуже.

— Увидим.

На этом наша беседа закончилась. Я сказал, что у меня много дел, и он кивнул, приняв мой лживый предлог за чистую монету. Мы напоследок пожали друг другу руки, и я пошел разговаривать с отцом Лораном, который приехал на похороны из Парижа. С каждым годом он старился все быстрее, и, выслушав его, я понял, почему. Он ехал в Сорбонну, предвкушая занятия наукой, а очутился в мире политических козней и интриг, не имеющих никакого значения для остального мира и оттого еще более удручающих. В его последнем повышении явно был скрытый умысел, и теперь стая стервятников — атеистов и язычников — дожидалась его падения. Отец Лоран виновато добавил, что много выпил, затем извинился за свои слова и с благодарностью принял мое приглашение остаться на ночь. Я велел слуге показать ему комнату. То была последняя неприятная беседа за день: распрощавшись с гостями — среди которых были Эмиль с сыном, — я отправился латать прорехи в отношениях с дочерью и любовницей.

Пять лет прошло с тех пор, как я попрощался с гостями на похоронах жены и получил письмо от короля. Пять лет, в течение которых я пытался переделать свою душу, но в итоге удовольствовался спокойной и размеренной жизнью. Смерть Виржини сделала меня богатым; то есть я всегда был богат, если бы считал ее деньги своими, но теперь я мог тратить их с чистой совестью. Я вновь усовершенствовал кухню, установил огромный ледник, расширил травяной сад и выкопал второе озеро — для водных млекопитающих, которых мне присылали из Версаля. Я даже обнес стеной небольшую рощицу, чтобы у Тигрис было место для прогулок.

Манон без лишних церемоний стала моей полноправной любовницей. Поскольку в глазах окружающих я носил траур еще при жизни жены, мало кто заметил мое горе. Лишь однажды оно вырвалось на свободу; как-то ночью я вышел к озеру посмотреть на звезды и на обратном пути вдруг разрыдался — слезы мешались с лютым гневом. На что или на кого — не знаю. Быть может, то была злость на покинувшую меня Виржини. Я чувствовал себя брошенным и виноватым. Лишь наутро мне пришло в голову, что это я ее покинул. Как бы то ни было, мы отреклись друг от друга задолго до того, как смерть не оставила нам выбора.

Через полтора года после смерти Виржини я женился на Манон: мы тихо обвенчались в нашей собственной церковке. Брак был морганатический, между дворянином и простолюдинкой. По воле короля Манон получила титул виконтессы, хотя многие из вежливости называли ее маркизой. Едва ли слуги понимали разницу. Дважды к нам в гости приезжал Шарлот, один раз — Жером. В Бордо я встретился с Эмилем, и мы без особой радости и удовольствия поужинали в его гостинице. Потом я гадал, было ли ему так же тяжело, как и мне. Манон взяла на себя обязанности по управлению замком и воспитанию Элен. В том, как она со мной разговаривала, многие соседи усматривали непростительную фамильярность. Нашим беседам недоставало церемонности, присущей их бракам, а наши чувства и редкие обиды, которые не принято выставлять напоказ, то и дело всплывали в наших разговорах на людях. Что ж, и пусть. Наши отношения с самого начала приняли такую форму.

Собственная жизнь стала казаться мне глиной. В тот день у навозной кучи она была бесформенным куском, мягким и податливым. Постепенно глина подсыхала и твердела, пока я сам не начал принимать ее форму, ибо перемены давались теперь с трудом. Однажды летним днем Манон нашла меня в гончарной мастерской, одетым в одну только нижнюю сорочку — она уже была забрызгана глиной и водой, точно землистой кровью. Я лихорадочно жал на педаль гончарного круга, пытаясь превратить кусок подсыхающей глины в какой-нибудь сосуд.

— Жан-Мари!

Манон вспомнила, что вокруг нас люди — семья гончара, его соседи и голодранец-подмастерье, — и ее голос смягчился.

— Что ты здесь делаешь?

Подмастерье спрятался за юбкой Манон, и я догадался, что его-то и отправили в замок доложить о моем местонахождении.

— Думаю о своей жизни. В самом ли деле она подобна глине?

Она взглянула на бесформенную массу у меня в руках, и гончар поспешил заверить ее, что работа с гончарным кругом требует большого мастерства. Для первого раза у меня получилось очень хорошо, многие и на это неспособны. Я поблагодарил гончара за потраченное на меня время, чем поверг его в смятение, и вымыл руки под струей из скрипучего насоса во дворе. На жарком солнце остатки глины на моих запястьях превратились в землистые струпья. У них был привкус железа и соли, как у сырой печени или свежей крови.