Чтение онлайн

Я молюсь перед второсортным портретом Мессии, у которого лицо замученного пытками испанца, а на заднем плане — обыкновенный пейзаж. Такое чувство, будто художник просто выглянул из окна моего кабинета и нарисовал то, что увидел. Наверное, так оно и было: пейзаж темен, а свет на лице Мессии прорисован весьма грубо, так что картину вполне мог написать местный или проезжий художник.

Я читаю Символ веры и «Отче наш» — молитвы, которые известны каждому. Мы твердим их, не задумываясь о словах. «Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь». Велика ли вероятность, что это правда? Но сейчас не лучшее время для сомнений. Тигрис явно со мной согласна: она нетерпеливо бодает мои колени.

— Пора?

В ее молочно-белых глазах я читаю «да», и она улыбается, обнажая зубы, — от этой улыбки у меня всегда мороз идет по коже. Мы уходим, не погасив свечей. В пламя одной из них влетает мотылек: опалив крылья, он тотчас падает. У него вкус жженых волос, скорби и жажды света. Тигрис морщит нос от запаха.

— Скоро и наш черед, старушка…

Зверь прядает ушами при звуке моего голоса. Мы шагаем к лестнице. Тигрица уже старая, почти древняя. Никто так и не смог мне сказать, сколько живут тигры, но преклонный возраст легко определить по седеющей морде и желтым зубам. От нее воняет кошкой и заточением, ведь последние несколько дней я не выпускал ее из замка. В одной из подсобных комнатушек за кухнями я насыпал на пол песка, и там она справляет нужду. Да, от нее воняет мочой, она недовольна, и мне больно видеть ее в таком состоянии. Присев на корточки, я глажу Тигрис по голове, пока она не начинает выгибаться под моей рукой. Из глотки доносится низкое урчание.

— Что теперь? — спрашиваю я.

В слепых белесых глазах я читаю: ты сам должен знать ответ. Мужчине пристало умирать на поле боя или в своем кабинете. То есть в незнакомом месте — или в самом знакомом из всех. Мне неприятно сознавать, что мой замок может превратиться в поле боя. Надеюсь, варвары пожалеют хотя бы картины и мебель. Впрочем, с какой стати? Искусство для них ничего не значит, а мебель — по большей части — слишком утонченная и годится лишь на то, чтобы поддерживать спокойно сидящего человека. Они разобьют окна, сдерут шторы и в конечном итоге отдадут замок кому-нибудь, кто во всех смыслах станет мной, только с другим именем. У старости есть свои преимущества, одно из которых — смирение. В детстве я бы испугался за свою жизнь; в юности — рассвирепел бы и бросился в бой; в зрелости, когда мы с Тигрис только познакомились, попробовал бы найти выход из западни.

Сегодня все это не про меня. Бремя истории представляется мне огромным водяным валом, который захлестнет берег независимо от того, стою я на нем или нет. На пороге смерти я наконец понял то, что никак не мог понять раньше — вернее, не позволял себе понимать. История неумолима. С ней не поспоришь. И я спорить не стану. В мире, который сегодня погибает, было место и красоте, и злу. Так же будет и с миром, который сейчас рождается. И если моя жизнь — хотя бы часть цены, которую надо за это заплатить, я прожил ее не зря. Пусть даже это совсем малая часть.

Со двора до нас долетают крики: значит, внешние ворота не выдержали, и санкюлоты уже проникли внутрь. Ворота замка заперты и заколочены, ставни тоже, и на какое-то время их должно хватить. Я рад, что Виржини не видит этого, что Манон уехала и сыну ничего не грозит. Элен… надеюсь, она хоть немного опечалится из-за моей смерти. Я уже не успею извиниться перед ней за Жоржа и рассказать, как на самом деле умерла ее мать; к тому же кое о чем родители не должны говорить детям, даже ради самооправдания. «Все было куда сложнее, чем ты думаешь. На один и тот же факт могут быть разные точки зрения. Я сделал все, что мог…» Если повезет, в свое время она пожалеет отца. А если нет, вряд ли моя душа об этом узнает.

На смертном одре поздно взывать к Господу и надеяться на спасение. Но если он все-таки существует и я каким-то чудом попаду в рай, пусть Виржини тоже будет там — хотя ее и хоронить-то на освященной земле, вместе со старшим сыном, было нельзя. Надеюсь, на небесах она счастлива и хоть немного обрадуется нашей встрече — все же когда-то мы были близкими друзьями. Я точно буду рад ее повидать. А однажды ко мне придет и Манон. Не то чтобы я в это верю, нет. Уж я-то знаю, кто мы на самом деле, — навоз для жуков. Однако надеяться мне никто не запретит.

Взяв со стола миску, я наливаю в нее воду из кувшина и ставлю на пол перед Тигрис. Она смотрит на меня белесыми глазами, и я, вздохнув, подношу миску к самому ее рту. Она начинает лакать и брызгать водой мне на манжеты.

— Умница, — говорю я. — Хорошая девочка.

Уверен, животные понимают слова — или различают интонации, или мы извещаем о своих намерениях каким-то иным способом. Тигрис кладет тяжелую голову на лапы и погружается в молчание. Она голодна — как и я. На кухне давно нет ничего съедобного, а в амбар я выбраться не рискну. Мы оба не ели уже сутки. Я бы не отказался от последнего ужина: сел бы один в столовой и поставил перед собой тарелку с гербом д’Ому, расписанную носорогами и тиграми, какими их представлял китайский художник. Лишь самое изысканное вино способно подчеркнуть вкус самого изысканного блюда — поистине необыкновенного кушанья. Я так смело признаюсь в этом лишь потому, что не верю в Бога и рай. Мне всегда хотелось отведать человечины. Из того, что я пробовал, ближе всего была та странная обезьянка, подаренная Шарлотом. Говорят, на вкус мы напоминаем свинину — не вижу в том ничего удивительного. Для простых смертных все, что не похоже на курятину, говядину или баранину, напоминает свинину.

Несколько лет назад я нашел в марсельской таверне одного боцмана. Он уже пять лет не ходил в плавание, и никто не хотел его нанимать. Поговаривали, что он приносит несчастье. Правда заключалась в том, что он пережил крушение «Анжелики» и последующее морское плавание на утлой лодчонке по Бенгальскому заливу. В это путешествие отправились пятнадцать человек, — и лишь семь вышли на берег в Трикомали, голландской колонии на Цейлоне. Остальные погибли, как утверждали выжившие, от голода и лихорадки. Их тела скормили акулам. Однако голландский доктор, который осматривал потом уцелевших, пришел к выводу, что они не слишком измождены голодом. О жажде речи не было — в сезон муссонов пресная вода падает сверху безостановочно, пока люди не начинают молить Господа о пощаде и ясном небе. Все это рассказал мне в письме Лоран. Быть может, выжившие моряки слукавили и накормили акул объедками. Губернатор колонии, недалекий протестант со скверным характером, призвал их сознаться в преступлении. Они отказались, за что их посадили в тюрьму и пытали, но безрезультатно: все твердили одну заученную историю, понимая, что за признание в каннибализме их казнят.

Когда я нашел того самого боцмана, он был пьян, небрит и вонял так, словно каждую ночь спал в навозной куче. Может, и спал. Боцман подозрительно покосился на меня и попятился, когда я назвал его настоящее имя. Чтобы найти его, мне пришлось истратить немало денег, времени и свести знакомство с несколькими сомнительными личностями. Я сразу начал с того, сколько готов заплатить за нужные сведения — правда, я пока не уточнил какие. Этого золота хватило бы, чтобы заново начать жизнь — купить приличную одежду и сесть на корабль до Канады или Луизианы, где говорят по-французски. Он мог представиться виноторговцем из Бордо, капитаном корабля из Ниццы, рыбаком из Бретани… да кем угодно. В колониях не станут проверять его происхождение, если он не назовется дворянином или богатым купцом.

Пьянчуга уставился на меня пустыми глазами. Я увидел в них ужас последних пяти лет и усомнился, что он еще сможет найти в себе желание рассказать правду и тем самым облегчить душу. Боцман, как и любой на его месте, спросил, чего я хочу взамен. Наверное, он догадывался, что речь идет о крушении «Анжелики», ведь больше в его жизни ничего примечательного не случалось. Я ответил, что хочу знать правду о его плавании в утлой лодчонке по бушующим волнам Бенгальского залива. Думаю, он так и не понял, какова была истинная цель моих расспросов. Решил, что мне просто понадобилось узнать, ел он человечину или нет.

Я же хотел понять, на что она больше похожа по вкусу — на говядину, свинину или баранину.

Боцман действительно ел человечину. На третий день, изможденные голодом, полуживые моряки посмотрели на труп юнги и молча переглянулись. Никто не сказал ни слова. Один из них просто достал из кармана нож и начал отделять мясо от костей. Кишки и кости скормили акулам, все остальное съели люди. Они поели человечины один-единственный раз, больше жертв не было, а мальчишка все равно умер, так что же было дурного в их поступке? Боцман поглядел на меня с неподдельным отчаянием, и я, пожав плечами, сказал, что это вопрос не ко мне, а к священникам. Я бы на его месте поступил точно так же. Он убедился, что я не шучу, и горячо пожал мне руку.