Чтение онлайн

Ее громкие стоны теперь напоминали патоку. Они были такие же сладкие, липкие, вязкие. Отдавались в ушах, дурманили, обволакивали их общее, одно на двоих извивающееся тело, которым они сейчас стали. Руки ее обмякли в его руках. Если он так желает, она и без них сможет довести его до исступления. Северина скользила языком по его лицу и шее, терлась затвердевшими сосками о его грудь. Стоны ее постепенно становились вскриками, отражающимися от его сильных уверенных толчков. Она отвечала на них, резко вскидывая бедра, ненасытно проталкивая его член глубже в себя.

Не выдержал. Склонился к ее груди, чувствуя невозможную, непреодолимую необходимость снова чувствовать вкус ее кожи — острых вишен сосков. Обхватил один зубами. Отпустил ее ладони, запустил руку туда, где их тела соприкасались жарче всего. И снова стал теребить влажный клитор, дурея от осознания того, как его собственные пальцы становятся мокрыми и скользкими. Лица не видел теперь. Но ее наслаждения ждал, прислушиваясь к мягкому, обманчиво хрупкому и одновременно такому полному сил и жизни телу.

Дыхание девушки становилось сбивчивым, крики резкими. Северина крепко ухватилась за запястье его руки, пальцы которой терзали болезненным удовольствием ее клитор. Его не хотелось прекращать, но тогда все закончилось бы в считанные секунды. Она притянула ладонь Виктора к своему лицу. Не отпуская его руку, облизывала ее языком, захватывала ртом пальцы, прикусывала в разных местах, оттягивая свой оргазм. Еще бесконечно долго она чувствовала его движения в себе. Пока не зашлась в нескольких повторившихся подряд конвульсиях и громко бешено выкрикнула, запрокинув голову. Еще несколько толчков, и он присоединился к ней в своем мучительном наслаждении, шумно выдыхая сквозь сжатые зубы и лихорадочно вздрагивая. И все еще продолжал двигаться, крепче прижимая ее к себе. Только потом сообразил, что ей, должно быть, не хватает дыхания. И со странным, совсем не свойственным ему сожалением, скатился в сторону, откинувшись на спину. А после, чувствуя только бьющееся во всем теле сердце, смотрел в зеркальный потолок. На нее и на себя.

Она улыбнулась ему в зеркало. Легко спрыгнула с кровати, удовлетворенно, длинно потянулась, оглянулась на Закса, задержав плотоядный взгляд на его отдыхающей плоти. И с горловым смешком отправилась в ванную.

Когда она вышла, он застегивал запонки на манжетах рубашки. Запонки были дорогие, дизайнерские. Как и весь он — выглядел эксклюзивным, сошедшим с обложки журнала. Не говоря ни слова, он подошел к ней, влажной еще после душа, поцеловал обнаженное плечо. И только потом шепнул:

— Спать укладывать не буду. Лучше загляну на неделе.

Глава 4. Охотник

Когда телефон заиграл мелодию будильника в тридцать третий раз, Анна зло шарахнула его о спинку кресла.

Прошедшая ночь напоминала караван. Почему этот мудак, появившись снова, опять сделал ее жизнь невыносимой? Он ушел, когда мог остаться до утра, будто заговорив эту ночь. И ей пришлось каждый час возвращаться в гостиную за новым клиентом. К рассвету она почти не соображала, на каком свете.

Как добралась домой, Анна не помнила.

Она заставила себя подняться с кровати. После душа долго разглядывала в зеркале багровое пятно на левой груди. Там, где вчера больно укусил один из клиентов, перепутав ее со стейком. Кровоподтек болел, устрашая внешним видом. Анна вздохнула и не стала надевать лифчик. Любые прикосновения отдавались болью. Как работать вечером, собиралась подумать потом.

Сейчас надо было думать о другом. Уже сорок минут, как начался зачет по английскому. И она на него опаздывала. Если не сдаст — пересдача затянется до следующего семестра. Анна чертыхнулась. Препод был форменный идиот в своей принципиальности. Об этом говорил весь универ.

— И вот представляешь, — рассказывала она Таньке, когда за окном спускались сумерки, сидя у нее на кухне и стряхивая пепел в блюдце, — захожу я к этому принципиальному самой последней. Полистал он мою зачетку, что-то пробормотал по поводу объективности. Я ему билет подсовываю. Начинаю отвечать. А эта сволочь рукой на меня махнула и говорит: «Не напрягайтесь. Вы последняя из всей группы. Последними так просто не бывают». Ну я ж не дура, спрашиваю: «Сколько?»

Анна замолчала и глубоко затянулась, уставившись в окно.

— А он? — устало потерев виски, вежливо поинтересовалась Таня. Не потому что ей было интересно, а потому что положено было спрашивать. — Слушай, открой форточку, не хочу вставать…

— А как ты думаешь? Вперился в мою грудь и улыбается. Грязно так. Мерзко. Ведь профессор!

Снова в кухне зазвенела тишина, среди которой раздался деревянный треск старой оконной рамы. Таня вздрогнула и поежилась, натягивая на живот края спортивной мастерки, которая давно уже не сходилась.

— Конечно, вперился, — усмехнулась она. — Если бы ты нижнее белье носила, может, и бабки взял бы.

— Очень смешно, — обиделась Анна. — Знаешь, у меня какой синяк? Даже кружево жмет…

— Ладно, ладно, не плачься. Что такое реально «жмет», ты себе вряд ли представляешь. Так договорилась или дала?

— Дала, конечно. Кажется, он надоговаривался за целый день. И ладно бы еще извращенец! Я, когда поняла, что не откуплюсь, в голове варианты прикинула. Думаю, обопрусь пока на парту, потом видно будет. Хорошо в юбке была. А он, представляешь, подошел, руками под трусами полапал, покряхтел и говорит: «Не привык я так». Ну легла на спину. Елозился почти полчаса, будто щенок неопытный. Но зачет подписал, — Анна выпустила в потолок струйку дыма. — А скоро к мадам нашей.

— Тварь, — равнодушно сказала Таня, имея в виду то ли профессора, то ли мадам. — Дай затянуться… я все заначки повыбрасывала.

— Разбежалась, — зло выплюнула Анна и выбросила окурок в форточку. — Родишь — делай, что хочешь.

— Два месяца еще. Сдохну.

— Не сдохнешь, — уверенно сказала Анна.

— Когда я рожать решила, я не… — она запнулась и подняла на нее глаза, в неожиданно чистой голубизне которых были слезы. Но разве идет дождь, когда нет туч? Таня покачала головой и прошептала: — Ань, я дура. Ты отговаривала, мадам предупреждала. Ни работы, ни денег, ни хрена. Четыре стены. Когда нечего станет продавать, и того не останется.

— Идиотка! — Анна снова закурила и, опомнившись, выбросила сигарету все также в форточку. — Сколько тебе надо?

— На сигареты, — хмуро ответила Таня и отвернулась. — Не обращай внимания. Иногда просыпается жалость к себе, это нормально. У тебя же тоже приступы случаются.

— На сигареты не дам! А моя жалость — не твое дело, — Анна поднялась. — Пора мне, еще ехать. Звони, если что. На следующей неделе заскочу.

— Ань, — позвала Таня, удерживая ее на мгновение. — А рожать со мной пойдешь? Подружку можно, я спрашивала… Не могу одна, боюсь.

— Пойду. Там такси приехало. Пока.

В машине Анна уставилась невидящим взглядом в окно. Зло думала о том, что жизнь — дерьмо. Хоть вдоль, хоть поперек. Даже по диагонали.

У Анны Протасовой была своя диагональ, жирной линией отделившая прошлое от настоящего и перечеркнувшая будущее.

Она хорошо помнила, как находилась в клинике и как оказалась в детдоме. Но старалась не вспоминать о том времени. Сначала врачи, потом учителя делали то, что требовала выбранная ими однажды профессия, без оглядки на результат.