Чтение онлайн

– Макс, это правда очень вкусно!

После этих слов я только и успел отбежать на пару метров, схватиться левой рукой за ветку, а правой за живот. Ник же как ни в чём не бывало смотрел на меня и смачно дожевывал кусок.

– Ничего-ничего, – он подошел и похлопал меня по плечу, – в следующий раз попробуешь.

От этих слов мне стало еще хуже. Оклематься смог я только через минут десять, когда Ник уже разделил тушу на четыре части. Мяса оказалось совсем немного, и мы без труда смогли принести его в лагерь за один раз. Ник сразу же прошел на нашу кухню, положил добычу на камни и принялся отделять мякоть от костей.

– Ребра мы оставим на сегодня и завтра, а из остального сделаем сухое мясо. Оно хорошо сохранится. Ты же не против, Макс?

Ник положил кости рядом с печенью и сердцем, а остальные куски стал разрезать на аккуратные длинные полоски. Пока он этим занимался, я принес воды и повесил котелок над костром. Ник высыпал в него много соли и дождался, пока закипит вода.

– Всё просто! Чтобы сохранить мясо и сберечь его от мух, макаем эти длинные нарезки в кипящую воду на пять-шесть секунд и извлекаем. Провариться мясо, конечно, не успевает, но его поверхность покрывается соляным раствором и обваривается кипятком. Потом мы развесим эти шнурки на веревки и рядом разожжём дымокур. За пару суток, мясо сверху затвердеет и покроется корочкой. Его можно будет есть в любом виде: сыром, варёном, жареном, но, поверь мне, завяленная таким способом оленина даст фору даже немецким сосискам.

Этот на первый взгляд простой процесс оказался совсем небыстрым, и закончили мы его только к вечеру. К этому времени мой желудок уже совсем оправился и стал требовать деликатес, из-за которого он сам же совсем недавно возмущался.

Ник нарезал ребра, оставив по две косточки на куске, обмакнул их в ту же соленую воду и достал из своего рюкзака несколько крючков, чем опять меня удивил.

– А как ты собираешься жарить мясо? – ответил он на мой вопросительный взгляд.

Зацепив мясо на крюки, мы подвесили их на перекладину над костром.

– Вуаля! – и он с довольным видом потер свои ладони. – Скоро будем пировать!

Я даже не смог дождаться, когда мясо полностью прожарится, и вонзил свои зубы в полусырую оленину. Оно было похоже на говядину, но более жесткое, более плотное и имело специфический запах дичи. Но для меня мясо было нежным, ароматным и вкусным. А печень и сердце просто таяли во рту. Когда всё съели, то от усталости и сытости язык мой сладко прилип к нёбу.

Мы оба закимарили под скупые звуки вечерней тайги, любуясь гаснущим закатом. Затем лениво достали фляжки, стукнули их друг об друга и сделали по классному глотку.

– Ну как, дружище, – Ник, наконец, нарушил нашу тишину, – как тебе наш первый день, понравился?

– Еще бы, – ответил я, икнув, – какой-то совершенно новый и обалденный опыт, Ник. И чувствую себя я здесь как-то по-другому. Не могу объяснить, но мне тут точно хорошо. И еще. Никогда бы не подумал, что смогу кишки животному вспороть так хладнокровно.

– Видел бы ты себя в этот момент, – Ник благодушно улыбнулся. – Всё еще впереди, дружище. Всё впереди, – произнес он снисходительно.

– Когда я сейчас сижу и смотрю на костер, – продолжил я свою мысль, – ем добытое мясо, дышу тайгой, смотрю на небо – меня отпускает, Ник. Я как будто бы обретаю свободу.

– Знаешь, вернувшись сюда, на Аляску, я предполагал пожить в Кейтсити годик, максимум два, но вот уже прошло семь лет, а я всё еще здесь. Если тайга завладеет тобой, то уже никогда не отпустит, даже если ты всё-таки сможешь вернуться в цивилизацию. Она, Макс, всегда загадочна и бесконечна. Она тебя манит как в волшебной сказке. В любое время года ты ощущаешь ее мощь и тайну, и невероятной силы магию. Вот так однажды утром я проснулся в отцовском доме и понял, что мне пора строить хижину в лесу, ото всех подальше. От людей, от копов. Я взял лодку и пошел заливом на север. Плыл больше суток, пока не увидел устье реки. Я сразу понял, место дикое, никем не хоженое. Тогда я пошел пешком вдоль речки. Пока шел, понял, тут где-то рядом лежбище волков. А значит, есть охота. Чуть позже вышел на поляну и понял, что она моя. Окруженная со всех сторон деревьями она краями упиралась в реку. Это важно, потому как нужна вода и рыба, да и от залива пешим ходом не больше двух часов. Строил я хижину медленно, целый сезон, но всё-таки успел к зиме. Только впрок мясом не запасся. А позже, я по дурости вовремя не вытащил лодку на берег, и однажды ночью она наполовину вмерзла в реку. И я оказался отрезан от мира на всю зиму. Это была моя первая одиночная зимовка. Голодная, холодная, тоскливая. И страшная. Но всё обошлось, я дотянул до тепла. Вот с тех самых пор там и живу почти всё время. Хотя еще недавно не поверил бы, что я смогу покинуть город, людей, небо, игру и женщин. Мне тогда казалось, что всё это и есть жизнь. Настоящая, полная, красивая. Та, о которой мы мечтаем. Но оказалось всё наоборот. Для меня – наоборот.

– Ты хочешь сказать, что живешь одиноким бобылем в лесу? – я ничего не понимал.

– Почти, Макс! – задумчиво ответил Ник. – На краю города, как я уже сказал, у меня крохотный домишко, оставшийся от родителей. Гараж. Машина. Я останавливаюсь в нём, только когда привожу пушнину на сдачу. Максимум на пару недель. Кстати, что интересно, я перестал болеть в тайге, а когда бываю в городе, хожу только к дантисту.

Ник рассмеялся и замолчал. Потом посмотрел на меня долгим взглядом, как будто бы пытаясь оценить, насколько правильно может понять его слова человек, который с детства, хоть и без роскоши, но беззаботно живет на папины подачки. По его мнению, я должен был быть человеком, не ведающим печали и забот, и что такое жить в тайге – навряд ли смог понять. Но в голосе Ника я этой иронии не проследил. Скорее, его рассуждения были о себе. Он как бы и сам удивлялся тому, что уже семь лет безвылазно живет в забвении. «Похоже, у этого парня, и правда, была своя и не совсем простая история», – подумал я.

– Ты сказал «небо»? – зацепился я. – Что ты имел в виду?

Ник поднес флягу к губам и застыл. Он смотрел на огонь и стал вспоминать что-то свое, затем очнулся.

– Небо – это жизнь, Макс. Вообще-то, я профессиональный пилот, – не отводя глаз от огня, сообщил он. – Я «Джамбо» [6] в небо поднимал. А знаешь, что такое поднимать в воздух полторы сотни тонн железа и триста жизней на борту?

Ник наконец повторил глоток своего виски.

– Мне до сих пор всё это снится, особенно тот страшный рейс.

– Ты летал на семьсот сорок седьмом? – моему изумлению не было предела.

– Я был командиром экипажа, Макс! Правда, совсем недолго, – он недобро хмыкнул. – И если б не та ночь с Сэнди! Если б не ее таблетки. Ах, Сэнди, Сэнди. Она вытащила меня из глубокого дерьма, а я опять в него нырнул…

Лето 2011 года. Нью-Йорк. Ник

В первый раз Ник увидел ее на рейсе Нью-Йорк – Лондон. Милая брюнетка, чуть больше двадцати, высокий рост, тонкая в талии, округлая на бедрах, красивого размера грудь и бархатная кожа. Глаза ее светились, как у влюблённой. Стоя в дверях, она, как и положено, с пленительной улыбкой приветствовала пассажиров. Их взгляды встретились, и Ник почувствовал, что Сэнди его знает, она как будто бы его легко читает.

Странное ощущение.

На ходу буркнув приветствие, он прошел в кабину и расспросил о ней второго пилота. Тот толком сам ничего не знал, кроме того, что звали ее Сэнди, и на этом рейсе она подменяет приболевшую стюардессу. И всё. Но Ника не покидало необъяснимое волнение. Сидя за штурвалом «Боинга», он даже и не подозревал, что его вернули в большую авиацию только благодаря этой хрупкой девушке. Это она упросила своего дядю, занимавшего высокий пост в авиакомпании, дать ему шанс. Она же настояла, чтобы его отправили на курсы повышения квалификации. После этого он вдруг внезапно был переведен в «тяжелую» эскадрилью и менее чем через год получил кресло командира экипажа. Дядя хорошо понимал, чем его помощь может обернуться для любимой племянницы, но отказать не смог.

Когда-то он сам, уже будучи женатым, налетал уйму часов с любимой стюардессой, которая из-за него не вышла замуж. А когда пришло время спуститься им на землю, то было уже поздно ей создавать семью. Да и встречаться, как раньше, уже не получалось. Так и осталась стюардесса одинокой, хоть и частенько получала от него подарки. Как и все в авиакомпании, Сэнди знала об этом романе длиною в вечность, но в двадцать лет жизнь бесконечна и легка. Поэтому, когда дядя попытался ее просветить, к чему всё это может привести, она просто поднесла палец к его губам и медленно пропела: «Он будет только мой, увидишь!» И Сэнди приступила к делу.