Чтение онлайн

С современной точки зрения учение Мито кажется наивным и нетерпимым ко всему иностранному. Его последователи использовали воображаемое прошлое, чтобы с его помощью противостоять хаотичному и угрожающему настоящему. Но Сайго, как и многие его современники, находил учение Мито вдохновляющим и захватывающим. Благодаря приверженности этого учения существующему классовому порядку оно казалось знакомым и удобным, а привлечение богини солнца наделяло его консервативное содержание живостью и энергией. На протяжении нескольких лет социальная и интеллектуальная жизнь Сайго в Эдо вращалась вокруг учения Мито, и в ходе своих интеллектуальных поисков он встречался с самураями из разных уголков Японии. Сайго принимал участие в регулярных семинарах, которые посещали самураи из северо-восточных княжеств Этидзэн и Мито и юго-западных княжеств Кумамото и Янагава. Все они, по словам Сайго, были «преданными сторонниками учения Мито». У Сайго также сложились тесные личные отношения с двумя ведущими мыслителями «исторической школы» — Фудзита Токо и Тода Тюдайи. В часто цитируемом письме он описывает слушание Фудзита Токо как почти трансцендентный опыт. Это было, пишет он, «все равно, что искупаться в чистой родниковой воде: все неприятности и тревоги исчезли, и мой разум стал тихим и безмятежным». Такое же большое впечатление произвел на Сайго дайме Мито, Токугава Нариаки, вассалом которого был Фудзита. «Я являюсь таким горячим сторонником Нариаки, — писал он с осознанной гиперболичностью, — что, если его светлость возглавит выступление против чужеземцев и даст сигнал к атаке, я брошусь вперед без малейших колебаний». Эти ранние письма позволяют нам понять идеи и устремления, которые сформировали жизненную позицию Сайго. Он искал трансцендентной внутренней ясности, которую связывал с отстранением от повседневных практических забот. В момент истинной ясности сознания, считал Сайго, инстинкт является лучшим проводником, чем логические рассуждения. Хотя до нас дошли лишь немногие из ранних писем Сайго, тем не менее не вызывает ника ких сомнений то, что встреча с Токо стала для него поворотной точкой. До встречи с Токо Сайго не писал об императоре и не называл Японию «землей императора». После этой встречи Сайго регулярно упоминал институт' императорской власти, чтобы сформулировать свои мысли и действия.

Господин Сайго, Нариакира, не проявлял особого беспокойства из-за его связей с другим княжеством. Хотя все княжества были потенциальными политическими соперниками, Нариаки и Нариакира заключили союз. Как и Нариаки, Нариакира был сторонником усиления роли императора в японской политике. Их позиции различались в вопросах внешней торговли, поскольку Нариакира был в значительно большей степени впечатлен западной технологией, чем правитель Мито. Но Нариакира тем не менее разделял подозрительное отношение Нариаки к требованиям Запада. Нариакира хотел получить доступ к западной технологии, но без подписания унизительного торгового договора. Это привело к формированию стратегического союза Сацума и Мито, и в 1853 году Нариакира выдвинул Нариаки на должность специального советника сёгуната по вопросам национальной обороны.

Интеллектуальная связь Сайго с учением Мито не ослабила его преданности собственному господину. Будучи ярым приверженцем политики княжества, он активно искал способы, которые помогли бы низвергнуть политических врагов Нариакира. Его письма свидетельствуют о почти слепой преданности Нариакира. Например, 8/1854 он заявил о том, что готов умереть, лишь бы отомстить за своего господина. Поводом для такого заявления стала еще одна загадочная семейная трагедия: в предыдущем месяце Нариакира и его сын Торадзюмару заболели дизентерией. Хотя сам Нариакира постепенно поправился, участь Торадзюмару оказалась более печальной. Единственный выживший сын Нариакира умер 24/д7/1854 в возрасте пяти лет. Сайго был переполнен горем. «Я не могу углубляться в детали, — писал он своему другу Фукусимая Дзода, — поскольку мои слезы достигают бумаги раньше кончика кисти». Как и многие союзники Нариакира, Сайго подозревал заговор. Поскольку Торадзюмару был последним выжившим сыном Нариакира, его смерть значительно повышала шансы на то, что наследником Нариакира станет сын Хисамицу или он сам. Учитывая эти политические обстоятельства, Сайго пришел к выводу, что болезнь была делом рук Юра. Он был в ярости: «В глубине сердца я сожалею о том, что живу, и весь пылаю От гнева». Он объявил о том, что с радостью умрет, если только сумеет уничтожить Юра и «избавить страну от поразивших ее бедствий». Клятва Сайго свидетельствует о влиянии учения Оёмэй. Сокрушив Юра, Сайго надеялся «достичь великого покоя смерти и воспарить на небеса». Идея, согласно которой Сайго мог достичь трансцендентного покоя за счет совершения акта чистой добродетели, была полностью основана на философской традиции школы Оёмэй. Но страстная преданность Сайго не ограничивалась проблемами его господина. Когда в 1856 году стало известно, что любовница Нариакира забеременела, Сайго горячо молился о рождении здорового сына. Он поклялся соблюдать монашеский обет целомудрия в случае рождения потенциального наследника. В мрачном письме своим дядям он говорит о преданности господину, которая определяет весь его жизненный путь: «Я буду хранить эту клятву с полной искренностью до тех пор, пока дышу, и хотя мне кажется, что мне осталось жить не более двух-трех лет, я от всей души надеюсь, что перед смертью успею увидеть рождение наследника моего господина».

Несмотря на почти единодушие во взглядах Нариаки и Нариакира, Сайго в конечном итоге оказался в политически неудобном положении. Это произошло накануне кризиса из-за наследования титула сёгуна. Спор из-за наследования был вызван ухудшением здоровья Иэсада Токугава (1824–1858), тринадцатого сёгуна из рода Токугава. Иэсада стал сёгуном в 1853 году, всего лишь через несколько дней после отбытия Перри. Хотя Иэсада стал сёгуном в двадцать девять лет, он страдал физической немощью, не мог ясно говорить или сидеть прямо даже на протяжении получаса. Современные исследователи предполагают, что он страдал от эпилепсии. Кроме того, у него не было детей, и казалось крайне маловероятным, что он когда-нибудь сумеет произвести на свет сына. В силу данных обстоятельств вопрос о назначении наследника приобрел первостепенное значение. В обычных условиях этот вопрос был бы решен прямолинейно. Хотя Иэсада не имел сына, у него был двоюродный брат, Токугава Иэмоти, сын даймё княжества Кии. Но хотя Иэмоти обладал безупречной родословной, он не мог, в возрасте восьми лет, внушать уверенность в качестве верховного правителя Японии. Выбор Иэмоти в качестве наследника на практике означал бы передачу всей полноты власти административному аппарату сёгуната. Иэмоти был бы назначен регентом, а реальная власть оказалась бы в руках высокопоставленных даймё фудаи из совета старейшин сёгуната. У такого соглашения уже имелся исторический прецедент, и Иэмоти пользовался широкой поддержкой сторонников сёгуната. Однако, по мнению многих самураев, приближающийся внешнеполитический кризис требовал нового подхода. Японии требовался лидер, который мог бы самостоятельно проводить встречи с иностранными посланниками. Кроме того, коллегиальное правление вряд ли способствовало. бы проведению реформ, необходимых Японии для достойного ответа на иностранную угрозу. Исходя из этих соображений, недовольные даймё выдвинули альтернативную кандидатуру — Хитоцубаси Кэйки, седьмого сына даймё Мито Токугава Нариаки.

Кэйки был зрелым, здоровым, интеллигентным мужчиной, и эти достоинства стали ключевыми аргументами в пользу его кандидатуры. Сторонники Кэйки говорили, что сложившаяся обстановка требует «зрелого», «здорового» и «популярного» сёгуна. Этот образ вызывал симпатии у многих дайме. Однако союзники Кэйки представляли собой разрозненную группу, имевшую внутренние разногласия по многим важным вопросам. Одним из главных сторонников Кэйки был его отец, Нариаки. Он рассматривал кандидатуру Кэйки как возможность продвижения собственных взглядов на внешнюю политику, основанную на принципе максимально строгой изоляции. Но Кэйки поддерживали и даймё с более современными взглядами на внешнюю, торговлю, такие, как Симадзу Нариакира, Ямаути Ёдо из Тоса и На-бэсима Наримаса из Сага. Этих правителей объединяло то, что все они имели статус тодзама, который не позволял им занимать посты в административном аппарате сёгуната. Они выступали в поддержку Кэйки, потому что связывали с ним надежды на более открытое правительство и радикальные реформы. Они считали, что стоящие перед Японией проблемы требуют нового уровня национального единства. Сёгунат не сможет мобилизовать Японию на борьбу с западным империализмом, если при этом будет держать на расстоянии вытянутой руки ее самых могущественных феодальных правителей только потому, что они обладают статусом тодзама. Союзники Кэйки из группы тодзама высказывались за формирование того, что сейчас можно было бы назвать правительством национального единства, члены которого, забыв про старые разногласия, дружно работают над реализацией одной общей цели. Могущественные правители, такие, как Симадзу Нариакира и Набэсима Наримаса, должны полнить ведущие посты в кабинете сёгуната, после чего новая администрация возродит японскую армию и пересмотрит договоры с западными странами.

Хитоцубаси Кэйки

Главные реформаторы в администрации сёгуната также склонялись в пользу кандидатуры Кэйки. Абэ Ма-сахиро, глава совета старейшин сёгуната, считал, что Японии нужно заключить соглашение о торговле с западными странами, чтобы избежать катастрофических последствий войны. Он рассматривал кандидатуру Кэйки как способ получить политическое прикрытие для непопулярного решения. Таким образом, несмотря на свой статус фудаи, Абэ поддерживал Кэйки. Но стремление Абэ заручиться поддержкой для заключения договоров делало его противником'Токугава Нариаки, отца Кэйки, который был убежденным сторонником политики изоляционизма. Короче говоря, хотя большинство сторонников Кэйки поддерживали его, как энергичного лидера, открытого для посторонних советов и радикальных реформ, между ними не существовало согласия по поводу самых важных и безотлагательных вопросов внешней политики. Результатом стали их непрочный, вынужденный союз и непоследовательная кампания по реформированию сёгуната.

Сайго на себе испытал это столкновение конфликтующих интересов. Он был впервые вовлечен в спор из-за наследования в 1856 году, через своих друзей из княжества Мито. Чувствуя, что Сайго обладает определенным влиянием на своего господина, они попросили его повлиять на Нариакира, чтобы тот оказал поддержку Кэйки. Эта просьба насторожила Сайго, но тем не менее он ответил на нее согласием. Он рассматривал возложенную на него задачу как способ отблагодарить своих учителей из Мито, Фудзита Токо и Тода Тюдайи. Они оба погибли 10/1855 во время землетрясения, и Сайго хотел отплатить своим интеллектуальным наставникам, выступив в поддержку начатого ими дела. Судя по всему, Сайго не осознавал до конца все последствия данного им обещания. Он обязался оказывать давление на своего господина в интересах «посторонней» силы.

12/4/1856 Нариакира вызвал Сайго на аудиенцию. Сайго был взволнован оказанной ему честью, но тут же собрался, приготовившись к трудному разговору. Оказание давления на своего господина в интересах княжества Мито вполне могли расценить как заносчивость или даже как предательство. Когда Сайго впервые затронул беспокоящую его тему, Нариакира никак не прореагировал. Это усилило беспокойство Сайго. Через месяц в письме, адресованном Ояма, он вспоминал, как разрывался между чувством почтения к своему господину и обязательствами перед друзьями из Мито. «Что, — писал он, — если я попытался бы уговорить его светлость два или три раза, а он в конечном итоге решил 'бы по-другому? В таком случае я потерял бы лицо перед своими товарищами из Мито». Во время аудиенции Сайго так сильно переживал, что испытывал сильное стеснение в груди и его голос заметно дрожал. Затем Нариакира открыл, что он сам одним из первых начал [оказывать поддержку Кэйки. Нариакира работал с Ма-[Цудайра Сунгаку над продвижением кандидатуры Кэйки, но он не поставил об этом в известность Нариаки. 'Поскольку Сунгаку и Нариакира работали независимо от собственного отца Кэйки, Сайго оказался между ними в роли ненужного «посредника».

Таким образом, кризис лояльности Сайго разрешился гораздо проще, чем он осмеливался надеяться. Но его беспокойство и дрожащий голос свидетельствуют о глубоком внутреннем конфликте. Как Сайго мог одновременно служить своему господину и княжеству Мито? Дилемма Сайго отражала противоречие, содержащееся в самой основе самурайского чувства лояльности. Часть самурайской лояльности была личной, в том смысле, что, как вассалы, они были преданны какому-то конкретному человеку. Выражением этой личной преданности был средневековый обычай дзунси, заключавшийся в том, чтобы сопровождать своего господина в могилу. Вместо того чтобы служить другому господину, самураи совершали самоубийство после смерти своего хозяина. Даже в средневековую эпоху дзунси обычно требовал предварительного одобрения господина. В 1663 году сёгунат Токугава объявил этот обычай незаконным, но он тем не менее оставался образцом проявления личной преданности. Согласно легенде, сам Сайго думал о том, чтобы совершить самоубийство после смерти Нариакира в 1858 году. Другой аспект самурайской лояльности имел институционный характер, в том смысле, что самурай был предан не только своему господину, но также и «стране» своего господина. Институционная лояльность означала, что самурай мог не соглашаться с решениями своего господина и при этом оставаться лояльным. Вассал имел более высокое предназначение: служить «государству» своего господина и более широким принципам собственности. Эта грань самурайской лояльности основывалась на традициях воинского наследственного права. Хотя дзунси демонстрировал преданность вассала своему господину, мертвый вассал уже не мог послужить его наследнику. Вассал, преданный дому своего господина, должен больше думать о будущих поколениях, чем об одном конкретном человеке, и ценить потомство господина так же высоко, как и его персону. Этот перенос лояльности с человека на институт означал, что вассалы могли возражать своему господину, если им казалось, что принимаемые им решения угрожают будущему его княжества. Вассал был обязан остановить господина от разбазаривания своего наследства. Институционная лояльность основывалась также на китайской конфуцианской традиции служения императору. Слуга императора был обязан отговаривать своего повелителя от принятия необдуманных решений, смело указывая ему на его ошибки. Хороший слуга демонстрировал свою преданность повелителю именно тем, что он, рискуя жизнью, выражал несогласие с его ошибочными решениями. В древнем Китае пример такого поведения продемонстрировали братья Во И и Шу Ци, имена которых были известны каждому самураю. Возмущенные поведением императора, они высказали ему свое несогласие. Император проигнорировал их протест, но, признавая его правомочность, уволил братьев со службы без наказания. Но Во И и Шу Ци на этом не успокоились. Не желая предавать своего господина, они не стали оспаривать его авторитет. Но в то же время они не желали есть хлеб несправедливого правителя и поэтому удалились в горы, где уморили себя голодом. Именно это сложное чувство долга заставляло дрожать голос Сайго.,

Когда Сайго готовился к тяжелому разговору с На-риакира, он больше полагался на свою абстрактную преданность общему делу, чем на лояльность конкретному человеку. Но дело Сайго было связано с институтом более крупным, чем дом Симадзу, и принципом более благородным, чем конфуцианские нормы приличия. Учение Мито привело Сайго к принятию радикальной концепции Японии как земли богов. Служа императору и его государству, Сайго мог не соглашаться с Нариакира и при этом оставаться лояльным. То, что сам Нариакира оказался сторонником Кэйки, стало для Сайго еще одним доказательством легитимности императорской власти. «Даже самые запутанные проблемы нашей страны [Сацума] покажутся не такими сложными, если действовать в интересах всего государства», — писал он Ояма. Кандидатура Кэйки, объяснял он Ояма, была лучшим способом «ускорить реформы сёгуната и послужить земле богов». Таким образом, аудиенция Сайго с Нариакира стала первым слушаем, когда он действовал скорее как японский поданный, чем как вассал Симадзу.

В 1856 году Сайго было легко служить сразу «государствуй» и «стране». «Страной» Сайго была Сацума, а государством — Япония. У императорского государства еще не было ни армии, ни флота, ни казначейства, ни судов, ни своей валюты. «Земля богов» представляла собой привлекательную абстракцию, а не политическое образование. Сайго представлял себе императорскую власть как нечто такое, что сможет объединить сёгунат и княжество, а не как независимое правительство. Этот взгляд на роль императора являлся высшим достижением учения Мито, но как принцип политического устройства он оказался крайне нестабильным. Император мог содействовать реформам сёгуната только потому, что императорский двор был слишком слаб для того, чтобы выступить в роли альтернативного правительства. Однако, по мере того как императорский двор приобретал все большую власть, это утопическое представление об императорской власти потерпело крах. Не пройдет и десяти лет, как Сайго сам начнет выступать за свержение сёгуната во имя императора.