Чтение онлайн

И если бы только все это измерялось цифрами. Многое не полежало математическим расчетам, проходя через души солдат и офицеров. Да, конечно, в Бородинском сражении в 1812 г. русские потеряли почти треть людей. Но в том сражении они дрались и наносили французами не меньшие потери, и не были избиваемы нещадно недосягаемым неприятелем. Оттого и последовавшая потеря духа русской армии, не имевшая ничего общего с моральным подъемом после Бородина. Французский генерал Ниель говорил о более чем 6 тысячах убитых и раненых русских солдатах и офицеров. При этом он исходил из того, что за три дня после сражения французы предали земле 2129 тел солдат Горчакова. Удивительно, но цифры эти, прозвучавшие из уст неприятеля, на деле оказались заниженными. Ниель взял эту цифру из донесения Пелисье императору Наполеону III, отправленного телеграфом непосредственно после окончания сражения. Командующий французскими войсками, оперируя данными, полученными после предварительного подсчета потерь противника и собственных, докладывал, что «…русские потеряли 2500 убитыми, 30 офицеров; 1620 солдат поступили на перевязочные пункты; убито три генерала и взято в плен 400 человек».{520}

Через несколько дней французы более точно проводят подсчет потерь обеих сторон. По новым данным «…русских, похороненных нами, 2129 человек, а русскими 1200, всего 3229 человек [арифметическая ошибка у Пелисье — авт.] Французами подобрано русских раненых 1814 человек. Русскими отведено раненых с поля около 6000 человек. Всего почти 11000 человек».{521} Другой французский источник — доктор Шеню, утверждает, что «…русские оставили на поле битвы 3320 мертвых и 1814 раненых».{522} Судя по столь явному несоответствию между цифрами, речь идет, очевидно лишь о тех, кто был оставлен на французской стороне. Шарль Боше не считал потери русских, но будучи непосредственно на поле сражения предположил, что «…русские должны были потерять очень много людей. Это была настоящая бойня; насчитывалось около 2000 трупов на поле битвы, столько же подобранных раненых в наших госпиталях. Кровь пролита совершенно бесполезно! Безрезультатная битва, отчаянный удар осажденных!».{523}

Глядя на эту грустную арифметику, начинаешь понимать, что не просто словами было высказывание капитана 1 ранга Асланбегова, произнесенное им в 8-ю годовщину обороны Севастополя о войске, которое: «…подымаясь на высоты и спускаясь в балки, омывало их своею кровью в полном смысле этого слова».{524}

Особенно много было тяжелораненых, многие из которых впоследствии пополнили скорбный список умерших. Ранения отличались особой тяжестью, многие были сопряжены с большим количеством переломов костей, причиненных рикошетирующими ядрами, которые находили жертвы даже на излете. Результат такого воздействия на пехоту великолепно проиллюстрировал капитан английской Стрелковой бригады Генри Клиффорд на своем акварельном рисунке, сделанном им после увиденного на Федюхиных высотах. На нем изображены не менее 11 русских пехотинцев «убитых одним ядром в сражении на Черной».{525} Если внимательно присмотреться к рисунку, то можно сделать очень интересные выводы. Клиффорд выхватил те детали, которые позволяют заметить, что погибшие, судя по черному снаряжению, русские егеря. Место их нахождения — вершины Федюхиных высот. В другом месте, изображенный на рисунке французский зуав, не смог бы так безнаказанно и беспечно мародерствовать, так как русская артиллерия, стоявшая за Черной, открывала огонь даже по одиночным солдатам противника, попадавшим в сферу ее досягаемости. До вершины высот дошел лишь Одесский егерский полк — значит именно его погибших увидел автор. Другим егерским полкам не удавалось пройти дальше склонов высот. И самое главное — они лежат так, как поднялись на высоту, в строю. Одесский егерский полк был управляем и держал строй даже погибая. По крайней мере, офицеры старались управлять им. Наверное эта, может быть не столь высокохудожественная акварель — лучший памятник доблести русской пехоты, чем иные лубочные произведения, написанные темп, кто не видел этой войны.

Поредели ряды русского генералитета. Были убиты генералы Реад, Вревский, Веймарн. Ранены: Вранкен, Проскуряков, Тулубьев, Гриббе, Гагеман. Левуцкий, Гротенфельд, Огарев.{526}

На этом фоне потери союзников выглядят совсем незначительными, хотя руководствуясь инстинктом самосохранения, Горчаков в своей реляции, написанной после сражения, утверждает что «…неприятель, по всем вероятиям, понес почти равную нашей потерю».{527} Французы потеряли убитыми и ранеными 70 офицеров и 1470 солдат и сержантов. Столь незначительные потери неоднократно служили почвой для бытовавшего среди англичан и пьемонтцев мнения, что французское командование умышленно занижало цифру собственных убитых и раненых. Конечно, коэффициент неточности имел место. Но если сопоставить процентные соотношения убитых к остальным видам боевых потерь, то именно французские данные окажутся наиболее близкими. Во время кампании в Крыму Франция более скрупулезно относилась к статистике солдат и офицеров, по различным причинам выбывших из строя. Это естественно, ибо комплектовавшаяся путем призыва армия, в которой рядовые и сержанты принадлежали к самым различным слоям общества, часто не самым бедным, была вынуждена и отчитываться перед этим самым обществом. Если в английской армии XIX в. аристократ никак не мог оказаться солдатом, то во французской таковых примеров великое множество. Например, при Альме погиб сержант 3-го полка зуавов Ригоди — сын адмирала.{528} За несколько лет до Крымской войны, 22 января 1851 г., во Франции был принят закон, предписывавший тщательнейшим образом вести сей скорбный учет.{529}

Наибольшие потери понес 2-й зуавский полк. Он бессменно находился на поле сражения, то занимая предмостное укрепление, то уступая его русским, выводя их под огонь артиллерии. Перед сражением в строю было не более 1200 человек. Почти половина людей была убита, ранена или пропала без вести почти за год кампании в Крыму. После Черной речки силы полка оказались столь ничтожными, что при последующем штурме города французское командование было вынуждено использовать его как резерв 1-го и 3-го зуавских полков. А после кампании значительная часть солдат полка была переведена в зуавы императорской гвардии. При Черной речке потери полка составили 11 офицеров и 300 солдат и сержантов убитыми и ранеными.{530}

Но самую большую цену за победу в этот день заплатили французские артиллеристы, на плечи которых легла основная тяжесть боя. Они потеряли:

В полевых батареях дивизии Эрбильона:

2 офицеров тяжелоранеными, 13 канониров убитыми и 22 ранеными, 30 лошадей убитых и раненых;

В полевых батареях дивизии Фоше:

3 офицеров ранеными, 23 канонира убитыми и ранеными, 20 лошадей убитыми и ранеными;

В гвардейской конной батарее (резерва):

4 офицера ранеными, 35 нижних чинов убитыми и ранеными, 40 лошадей убитых и раненых;

В конной батарее резерва:

1 офицера убитым, 22 канонира убитыми и ранеными, 50 лошадей убитых и раненых;

В остальных батареях, вступавших в бой на разных этапах сражения:

10 офицеров убитыми и ранеными, 115 канониров убитыми и ранеными, 152 лошадей убитых и раненых.{531}

Скрупулезно дает информацию о потерях французской армии Шеню. Он считает, что это сражение было для французов незначительным по сравнению с Инкерманом или «ужасной резней» последнего штурма Севастополя: «Мы потеряли 291 убитыми и 1227 ранеными».{532}

Сардинские потери не превысили 200, а турецкие — 7 человек (только раненые).{533} Сардинцы не преминули увязать незначительность собственных потерь со своей значительностью в исходе сражения. Иногда их официальная историография буквально ставит успех дня в прямую зависимость от непосредственного участия в нем пьемонтского контингента: «Наши потери в сражении на речке Черной были относительно небольшие, но было бы ошибкой определять из этого факта нашу роль в этой битве. С учетом выгодной для нас занимаемой позиции и хода развития боевых действий, мы нанесли противнику значительно больший урон чем потерпели сами. Возможно если бы французский главнокомандующий проявил бы большую инициативу (лишь две пятых союзников были задействованы в сражении), мы могли бы нанести противнику гораздо большие потери и еще меньше иметь своих. Находясь на левом фланге обороны союзников и занимая сильные, доминирующие позиции, оснащенные достаточными оборонительными укреплениями, мы, за исключением первой фронтальной атаки на траншеи г. Зиг-Заг, постоянно вели фланговую стрельбу и также в спину противника. Поскольку русские основным направлением наступления избрали центр обороны союзников, то именно по этой причине потерпели поражение. Отсюда и наш достигнутый успех при малых потерях. Противник, по-своему планируя наступление, нас почти не победил.

Французский и английский командующие в своих первых донесениях приписали нам значительно большие потери, чем мы имели. Русские в своих изданиях также приводят те же огромные потери, которые они брали из публикаций союзников (французских и английских). Кажется, что всеми не учитывались специфические условия, в которых нам пришлось действовать в этом сражении, что все они не способны были убедить себя в том, что нами было сделано много, а потеряно мало. В действительности наши потери в Чернореченском сражении сводятся к следующему.

Убито: офицеров — 2, рядовых — 12, всего — 14. Ранено: офицеров — 13, рядовых — 157, всего — 170. Пропавшие без вести: рядовых — 2. Итого: 186».{534}

В последующие дни умрут от ран еще 14 пьемонтских солдат. А два месяца спустя, 12 октября 1855 г. — командир 4-й бригады генерал Габриэлли ди Монтевеккьо, тяжелораненый пулей в грудь.

Бестолково спланированное, начавшееся без веры в победу сражение на Черной речке закончилось полным провалом. По словам Н.И. Пирогова: «…один акт трагедии кончился; начинается другой, который будет, верно, не так продолжителен». Последствия неудачи совпали с прогнозируемыми и даже превзошли их. Особенно тяжело отразилось поражение на моральном состоянии войск, защищавших город. М.А. Вроченский в своем сочинении «Севастопольский разгром» в 1893 г. так описывал происходившее в день сражения в крепости: «Нетерпеливо ожидались в Севастополе вести с поля битвы; наступил и полдень, но известий нет, понемногу начало зарождаться невольное сомнение в успехе, к вечеру же наступило и полное разочарование, потому что сначала потихоньку, а затем и громко пронеслась весть о полном поражении. Отчаяния не было видно, но уныние и печаль были всеобщие; всякий понял, что отныне участь Севастополя решилась, и что отстоять его нет возможности; впрочем, едва ли ошибусь сказав, что в эту ночь немного было между нами людей, которые подумали бы о своей собственной участи, так как все были подавлены предстоящею гибелью города и флота».{535}