Чтение онлайн

Естественно, что Севастополь и Кронштадт никогда не готовились к обороне с сухопутного направления. Эта функция возлагалась на полевую армию. Но то что сделали защитники города в кратчайшие сроки, сделало позиции Севастополя неприступными. Выигравшие начисто инициативу первого этапа войны союзники, вынуждены были принять навязанный им военным гением Тотлебена вариант действий, и увязли, упуская из рук достигнутое.

Тотлебен переиграл их прежде всего сочетанием своего высочайшего военного образования и талантливого организатора. Генерал Шильдер так характеризовал его: «Тотлебен не обладал умом теоретика; это был по преимуществу ум-практик. В нем никогда не проявлялось увлечение несбыточными мечтами и теориями; напротив того, все, что отзывалось теориею и бесцельным рассуждением, беспощадно отстранялось; если он не мог тотчас извлечь пользы из той или иной меры, он бросал ее и никогда не сходил с почвы практически выполнимого мероприятия. При таком складе ума и дарований Тотлебен не сделал новых шагов и открытий в инженерной науке, но он умел только с необыкновенным искусством пользоваться обстоятельствами и применяться к ним. Когда Тотлебен приступил к осуществлению проектированных им оборонительных работ, он не мог предвидеть, что союзники подарят ему время, необходимое для окончания начатой импровизации. Поэтому нельзя не признать за автором севастопольской импровизации выдающейся настойчивости и редкой силы воли в руководстве предприятием, выполнимость которого представилась бы сомнительною для менее предприимчивого характера».{583}

Сравнение Тотлебена с Вобаном — «русский Вобан», как иногда называют его исследователи, мягко говоря, неуместно. Тотлебен — это Тотлебен! Лично я согласен с тем, что сравнивать Тотлебена и Вобана не только бессмысленно, но и некорректно по отношению к памяти русских генералов, адмиралов, офицеров, солдат и матросов, защищавших Севастополь. И не только в патриотических приоритетах здесь дело. К середине XIX в. значение крепостей в войне изменилось коренным образом. Это было связано, прежде всего, с появлением новых видов огнестрельного оружия, новыми приемами ведения боя. С этого времени крепости стали сильны «…не своими препятствиями штурму, не пассивной силой своих верков, а многочисленной артиллерией и соображенным с объемом крепости сильным гарнизоном».{584} Сам Тотлебен не очень любил, когда его сравнивали с Вобаном, считая, что последний являл из себя образец чистого фортификатора, в то время как он не только производил расчеты и организовывал работы, но и в некоторые периоды руководил действиями артиллерийских масс, чего не удавалось за свою военную карьеру многим пехотным или «чисто» артиллерийским начальникам.

Севастополь стал первым сигналом для русской военной науки об опасности следования канонам устаревшей безнадежно европейской фортификации. До событий в Крыму «…крепостное дело, при наружном его блеске и расцвете, в сущности погружалось в глубокую рутину. Воцарялась схема; крепостная война сделалась областью исключительно военных инженеров; появились теории вроде «анализа крепостей», где исчислялось, так сказать, законное время сопротивления крепости, а затем комендант мог сдавать ее с чистой совестью, с сознанием до конца исполненного долга! Эта отрасль военного дела превращалась в молчаливый договор между осажденными и осаждающими… В школах преподавалось уже не искусство оборонять крепости, а искусство почетно сдавать их…».{585}

Севастопольская оборона происходила в тот период развития военного искусства, когда значение долговременных крепостных укреплений во многом снизилось, прежде всего, по причине произошедших изменений в способах ведения войны. Понятие «крепость» постепенно уступало понятию «крепостной район», со всеми вытекавшими отсюда последствиями. Это определение включало в себя большую территорию, не ограничивавшуюся городскими окраинами или крепостными стенами. В обороне сама крепость, как комплекс долговременных оборонительных сооружений, играла роль в первую очередь защищенного места нахождения резервов, арсеналов, тыловых учреждений. Основная борьба выносилась за ее пределы. И главная тяжесть ложилась на продуманную систему полевых укрепленных позиций, опиравшихся на долговременные крепостные оборонительные сооружения. Все большее значение приобретала не столько численность гарнизона, сколько его вооружение, обученность, организованность, способно быстро и адекватно реагировать на любые изменения в обстановке. Утверждение, что «…всякое укрепление стоит, главным образом, того, чего стоят его защитники», становилось аксиомой.{586}

Применительно к Севастополю, значение крепостных стен, как долговременных укреплений, сводило их роль к «…редюиту линии передовых фортов».{587} Но и без них еще нельзя было обойтись. Тотлебен находил, что будь таковые в Севастополе, «…не пришлось бы работать в нем ежедневно во время обороны 5000–10 000 чел. под сильным огнем неприятеля, и гарнизон мог быть уменьшен вдвое; кроме того, потери наши значительно уменьшились бы и вне Севастополя могла бы действовать в конце августа наша армия не в 115 000, а в 165 000 человек».{588}

Более того, к началу Крымской войны уже обозначился переход крепостей из ранга бывших «твердынь и опор государства», в «…разряд складочных пунктов, мест заключения и даже просто памятников военно-инженерного зодчества».{589} Соответственно, постепенно и сама тактика крепостной воины все более и более принимала формы и методы войны полевой, еще только зарождающейся, становясь предвестниками грядущих Верденов, Сомм, Пиров и других мест массового истребления людей.

Военным исследователям второй половины XIX в. пришлось вновь повернуться лицом к крепостной войне, как одной из важнейших составляющих кампаний. Это произошло после трагических событий под Плевной в ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг., когда русская пехота большей частью даже не доходила до долговременных фортификационных сооружений, останавливаемая огнем из окопов и редутов, связанных турками в единую продуманную систем), как это было сделано Тотлебеном под Севастополем. Впоследствии, в курсе предмета «Крепостная воина» академии Генерального штаба Германии, оборона Севастополя изучалась как первый в истории военного искусства «пример деятельной, преднамеренной обороны».{590}

Заслуга Тотлебена в том, что ему удалось отойти от сложившихся стереотипов и навязать армиям союзников, привыкшим действовать по старым стандартам и вести правильные осады, нестандартные контрдействия. При отсутствия умов, равных по уровню мышлению Тотлебена,{591} союзное командование повело осадные действия по привычной, но уже очень устаревшей схеме, и попало в стратегическую ловушку.

К чести их, они все-таки постепенно вылезли из нее, используя недостатки других военачальников с русской стороны.

Незадолго до войны 1877–1878 гг. Тотлебену удалось встретиться в Вене с Омер Пашой. Вспоминая кампанию в Крыму, Эдуард Иванович выделил как недостаток русской армии явление, когда «…генерал, стяжавший себе репутацию, потом обыкновенно боится потерять ее и делается поэтому нерешителен и медлителен».{592}

Морские офицеры, взвалившие на свои плечи оборону Севастополя в начальный период, были прекрасными организаторами. Но, увы, вторая составляющая любой кампании — полевые сражения, находились вне их компетенции. Проигранные сражения при Альме, Инкермане, Черной речке, целый ряд неудачных наступательных операций вне крепостной оборонительной линии, не способствовал продолжению длительной обороны и отрицательно сказывались на моральном состоянии гарнизона.

Плевна подтвердила севастопольский опыт, говоря, что «…цель всякой обороны должна считаться достигнутой, когда удалось заставить атакующего обратить осаду в блокаду. Осман-Паша под Плевной этого достигнул, заставив нас после трех атак перейти к блокаде, а между тем Плевна вовсе не была укреплена, потом имела полевые укрепления, которые, постепенным усилением своей профили, приобрели характер и силу временных.

Под Севастополем было то же самое: сначала были лишь одни трассировки, затем появились бруствера высотой до 6-ти фут. с наружными рвами до 5/4 фут. глубиною; потом все это совершенствовалось и в конце концов бастионы имели валы, высотою до 21 фут. Думаем, что и долговременные укрепления сопротивлялись бы не долее севастопольских!

Из двух приведенных примеров видно, что бывают случаи, когда временные укрепления вполне заменяют долговременные и тяжких разочарований при этом не бывает. Надо лишь помнить, что сопротивляются не верки, а люди, которые их защищают».{593}

В истории русского военного искусства Севастополь и Плевна неразделимы.{594} Это две стороны одной медали: с одной — пример обороны, с другой — пример преодоления такой же обороны, но уже созданной турками, опиравшимися на севастопольский опыт русских. В то же время, необходимо признать, что опыт Севастополя и Плевны долгое время оставался в императорской армии не более чем «преданием старины седой» и никак не мог пробить себе дорогу в войсках.{595}