Чтение онлайн

Когда граф Конти принял тиару, ему было тридцать восемь лет. Для папы это не возраст. Обыкновенно кардиналы отдавали голоса за очень пожилых кандидатов, рассчитывая, что их понтификат продлится недолго, и на следующем голосовании судьба улыбнётся уже им. Клименту X, например, при избрании было восемьдесят, а ветхий Стефан II на радостях умер на третий день после избрания.

Когда римляне узнали результаты выборов, в Вечном городе началось ликование, люди пели, плясали, обнимались, пили вино, ибо будущий папа, граф Конти, был необычайно популярен в народе. А ведь тогда он не был даже епископом, сан Иннокентий принял уже будучи викарием Иисуса Христа.

На недавно скошенном лугу, ещё пахнувшем разнотравьем, выросли разноцветные шатры. На флагштоках трещали вымпелы. Стучали топоры, дымили костры, у коновязи ржали лошади. Суетились слуги, важно проходили монахи в белых, серых или чёрных рясах, изредка мелькали яркие одеяния кардиналов. Вокруг самого большого шатра были расставлены солдаты с алебардами, прохаживался сержант. Люди поглядывали на шатёр и тут же боязливо отводили взгляд. На окрик, лязг металла или любой другой шум в лагере сразу же бросались прислужники. Все знали, что понтифик терпеть не может громких звуков.

В шатре на складном стульчике сидел сухощавый человек с невыразительным лицом, которое оживляли только яркие чёрные глаза южанина. Он был одет в длинную белую сутану, из-под которой выглядывал расшитый жемчугом ворот сорочки, и красные с золотой нитью туфли. Затылок прикрывала белая шапочка-пилеолус. Это был наместник святого Петра, викарий Иисуса Христа Иннокентий III. Титул «папа» произносить не полагалось, и его старательно избегали.

Перед ним был стол, заваленный свитками пергамента. Некоторые из них скатились со стола и валялись под ногами у понтифика. На маленькой подставке у правой руки стоял кувшин с вином, серебряный кубок и блюдо с нарезанными фруктами.

Перед папой в униженной позе, стараясь спрятать выпирающий живот, стоял кардинал-камерарий. [76] Он знал, что папа любит и умеет считать деньги и обладает феноменальной памятью. Нечего было и думать о том, чтобы скрыть от Иннокентия малейшее упущение в финансах.

– Я недоволен тобой, – размеренно говорил папа, холодно глядя в лицо камерарию. – Из записей следует, что Грош святого Петра, [77] поступивший из Англии за прошлый год, составляет всего 299 мерков. [78] Ясно, как день, что епископы утаивают часть подати. Ты знал об этом?

– Ваше святейшество! – возопил кардинал неожиданным визгливым фальцетом так, что папа поморщился. – Разумеется, мы неоднократно обращались к его величеству Иоанну, [79] но… но… он не изволил склонить слух к нашим просьбам и напоминаниям… Что же я могу ещё сделать?

Папа задумался. В шатре наступила почтительная тишина. Камерарий надеялся, что папский гнев в этот раз минует его, а писец, затаив дыхание, ловил слова понтифика, чтобы тут же занести их на пергамент. Этот был опытный писец, служивший Иннокентию ещё до его избрания, но он никак не мог привыкнуть к холоду, исходящему от его господина. Нет, господин никогда никого не ругал, не гневался и, спаси Господь, никого не ударил, но… Писцу однажды довелось побывать в глубоком подвале, где на льду, засыпанном слоем опилок, лежали непогребённые мертвецы. Он навсегда запомнил промозглую, гнилостную сырость, которой дышали стены этого мрачного места. Почему-то, входя со столиком для письма, перьями и чернильницей в покои папы, писец каждый раз вспоминал этот подвал.

– Хорошо, – прервал тишину Иннокентий, – ты прав, это дело не по твоему разумению. Я сам займусь им. Ты можешь идти.

Не скрывавший радости камерарий бросился с помощью писца собирать свитки. Папа небрежно махнул рукой, и они, кланяясь и пятясь, вышли из шатра.

Оставшись один, папа налил в кубок вина и стал медленно пить, наслаждаясь превосходным терпким вкусом прохладного напитка. Налетевший порыв ветра хлопнул тканью шатра. Шатёр был сшит из полос дорогой зелёной и голубой ткани, и на ярком летнем солнце сутана Иннокентия окрашивалась то зелёным, то голубым. «Как в балагане, – недовольно подумал он. – Идиоты. Не могли взять белый шатёр. За всем приходится следить самому».

Папа не любил покидать своё родовое поместье, где проводил большую часть времени, или Латеранский дворец, за мощными стенами которого чувствовал себя в безопасности. Кроме того, во дворце было прохладно в летний зной, а зимой не так чувствовался гнилой, болотный климат Рима. Но провести всю жизнь во дворце, к сожалению, было невозможно. Постоянно то тут, то там требовалось личное присутствие понтифика, а приглашать во дворец Филиппа Августа было бы и вовсе опрометчиво. Король Франции наверняка счёл бы себя оскорблённым и не приехал. Пришлось назначать место для встречи на середине пути между Римом и Парижем.

Иннокентий позвонил в колокольчик. У входа в шатёр сразу же возник секретарь.

– Король Франции прибыл?

– Пока только его скороходы. Ожидаем в течение колокола.

– Всё ли готово?

– Совершенно всё, ваше святейшество.

– Хорошо. Остались ли ещё мелкие дела?

– Аудиенции смиренно дожидается некий Франциск из Ассизи…

Папа вопросительно взглянул на секретаря.

– Это монах, – зачастил тот, – молодой годами, но уже основавший братство. Он пришёл сюда во главе двенадцати учеников, что есть богохульство, ибо таким образом он дерзает походить на… на…

– Я понял, на кого, – перебил его Иннокентий, – что ты блеешь, как овца? Говори чётко и ясно, что ему надо?

Папа откинулся на спинку стула и стал осторожно массировать усталые глаза.

– Он просит благословить его братство и утвердить устав ордена.

– Уже и устав написал, он что же, грамотный?

– Франциск – сын богатого сукноторговца.

– Хорошо, пусть зайдёт.

– Ваше святейшество…

– Что ещё?

– Он…

– Ну?

– Одет странно и не мылся, по-моему, с Пасхи… Я не знаю…

Папа сделал нетерпеливое движение, и секретарь выскочил из шатра.

Звякнули кольца. Папа поднял голову и застыл в изумлении.

У входа в шатёр стоял человек, похожий на бесноватого – с длинными, нечёсаными космами и растрёпанной бородой, одетый в дерюгу и подпоясанный верёвкой.

Он упал на колени, коснулся лбом земли. Поднялся и сделал шаг, намереваясь облобызать папский перстень, но Иннокентий властным жестом остановил его.

– Ты и есть Франциск из Ассизи?

– Да, ваше святейшество.

– И ты – учишь? – спросил папа, брезгливо разглядывая монаха. – Вот ты! Грязь еси! Смрад еси! Да тебе впору учить свиней, а не людей! Отправляйся к ним, ты им больше подойдёшь. Валяйся среди них, будешь там как раз.

Монах поднялся с колен, поклонился папе и смиренно ответил:

– Хорошо, я исполню твою волю.

И вышел.

В шатёр сразу же вбежали слуги с курительницами. Лёгкий сизый дымок с запахом благовоний очистил воздух.

Папа осуждающе покачал головой и отпил вина.