Чтение онлайн

– Всё получилось случайно. Меня позвали к больному, у его постели я пробыл дотемна, и про меня забыли. Ну, а ночью я раздобыл верёвку и спустился по стене.

– По стене? Ночью? На верёвке? – хмыкнул Юк. – Ой, врёшь, но, впрочем, что мне за дело? Будем считать, что моё любопытство ты удовлетворил, хотя… Ну-ну, не злись. Ты сказал, я услышал. А вообще-то я к тебе по приказу де Контра. Ты едешь в Тулузу.

– Я? Когда? Зачем?

– Отвечаю по порядку, – ухмыльнулся трубадур, радуясь моему изумлению. – Едешь ты, твоя женщина и твой слуга. Когда – точно не знаю, потому что ты теперь в свите легата, а когда он соберётся в Тулузу, не знает никто. Зачем – понятия не имею, но де Контр что-то говорил о закупке лекарственных снадобий для армии.

– А где сам Гильом?

– Уехал. Легат назначил его комендантом Безье. Ух, и разозлился он, когда узнал! Своего оруженосца чуть не прибил, да только деваться некуда. Пришлось ехать.

– Сколько новостей, голова пухнет. Расскажи всё с самого начала!

– А что, и расскажу. Только вот во рту пересохло. Такая жара стоит, понимаешь ли…

Альда забрала кубок со стола и взамен принесла кувшин вина и глиняные стаканчики. Трубадур обрадовался:

– Ого! Вот это совсем другой разговор! Когда винцо льётся в глотку, и говорить сподручнее! А хочешь, спою? Я как раз сложил пару новых лесс.

– Расскажи лучше так, – сказал я. – Лессы потом.

– Клянусь Спасителем, кругом грубые неотёсанные мужланы! – картинно воздел руки Юк. – Никто не ценит высокую поэзию! Ну, ладно, ладно… Слушай, а пожевать у тебя ничего нет? Ага, спасибо. Ух, вкуснотища… Твоя женщина готовила? Повезло тебе с ней. А мне вечно какие-то криворукие бабы попадаются, разнесчастный я человек… Да… Ну, в общем, дело было так.

Когда крестоносцы узнали, что легат отправил в Каркассон парламентёров и их впустили, они весьма обрадовались. Понятное дело: о том, чтобы лезть на этакие стены, и подумать было страшно. А тут, раз виконт согласился на переговоры, глядишь, дело и кончится миром. Главное, чтобы открыли ворота, ну, а там… – трубадур ухмыльнулся, – еретиков на костёр, а их добро – законная добыча воинов креста. Ждали, ждали, да и дождались, но не того. Тренкавель вошёл в шатёр легата свободным человеком, а вышел пленником.

– Как пленником?! – ахнул я.

– Да уж так. Без оружия, под охраной и со связанными руками.

– Выходит, легат обманул его?

– Выходит, что обманул. Говорят, что де Контр, когда узнал о нарушенном слове, хотел на меч броситься, еле успели отнять. Пришлось даже его связать, чтобы голову не разбил или ещё чего над собой не учинил. Аббат Гильома целый час увещевал и заставил поклясться на распятии, что тот не будет пытаться наложить на себя руки. Ну, что ему делать? – обещал. А потом, когда до осаждённых дошло, что их вокруг пальца обвели, и своего виконта они больше не увидят, тут-то парламентёров над воротами и развесили. Но кого именно, сказать было нельзя: издалека не видно, а близко к стене не подойти – проклятые еретики били из арбалетов в каждую тень, и довольно метко, надо признаться. Тут твоему дружку совсем погано стало. Но поскольку клятва есть клятва, и покончить с собой Гильом не мог, он напился до зелёных демонов. Про это в клятве ничего не было. А утром слух прошёл, что лекарь грек каким-то чудом уцелел.

– Я ромей!

– Грек, ромей… Какая разница? Монфор хотел тебе допрос учинить, да ты в жару был, нёс чушь на своём языке, ну, они и отстали, а потом и вовсе забыли. Только де Контр, когда узнал, что ты, один из всех, выжил, малость утешился. Пошёл к аббату и уговорил взять тебя с собой в Тулузу. А тот решил рыцаря с глаз долой убрать, видно, совестно ему было в глаза де Контру смотреть, вот и поставил на Безье. Хотел рыцарь с тобой повидаться, да не дождался, пока ты в себя придёшь. Уехал, а мне строго-настрого приказал всё передать насчёт отъезда. Вот я и передаю.

– А зачем легат едет в Тулузу?

– Откуда мне знать? – удивился Юк. – Он, видишь ты, со мной своими планами не делится.

– Когда же ехать? – тревожно спросила Альда.

– И опять скажу: не знаю…

– Но как же мы узнаем, когда собираться в дорогу?

– А вы соберитесь и ждите. Я дам вам знать.

– Ты?

– Ну, да, я. Я ведь тоже в Тулузу еду, я разве не сказал?

– Не сказал. А тебе зачем в Тулузу?

– Как зачем? – удивился трубадур. – А что мне здесь делать, сам подумай? Не за горами осень, скоро благородные господа разъедутся по своим замкам, ну и походу конец. Что будет в следующем году, никто не знает, а я привык зимовать в тепле, пить горячее вино с гвоздикой, спать на мягком ложе, да не один. Вот я и решил, что дворец графов Тулузских как раз подходит, чтобы зиму скоротать. Ну и потом, я теперь вроде официального летописца похода, так что куда легат, туда и я. Поэтому ты в Тулузе будешь скупать свои вонючие корешки, а я сочинять новые песни. Я тут сочинил пару новых, так-таки не хочешь послушать?

– Да отстань ты со своими, как их, лессами что ли? Ну, нет у меня охоты к пению. Лучше расскажи, как пал Каркассон.

– А вот это как раз и есть самое интересное! – заговорщицким тоном произнёс трубадур. – На рассвете следующего дня после переговоров войско двинулось на штурм. Ну, сначала, как водится, шли торжественно, с хоругвями и распятиями, распевая церковные гимны. Потом стали шевелить ногами быстрее, а при виде крепостных стен и вовсе побежали во весь дух, потому что боялись получить со стены арбалетный болт в грудь или камень в голову. По-моему, даже распятия побросали. Я, знаешь, смотрел и загадывал: вот сейчас будет залп… Или сейчас. Ну вот сейчас уж точно! А крепость молчала! Ни одного выстрела, представляешь? Ни единого! Потом, когда влезли на стену и открыли ворота, оказалось, что крепость пуста, как гнилой орех.

Мне стоило большого труда изобразить удивление:

– Как же такое могло случиться? Куда исчезли жители Каркассона?

– В том-то и дело, что никто не знает! – с торжеством ответил Юк. – Обшарили город и крепость – ничего, не единого следа! Очаги в домах ещё тёплые, кое-где даже хлеб свежий остался, а людей нет. Ни одного человека! Даже коз и собак не осталось, представляешь? Как будто дьявол их ночью уволок, но что интересно, лошадей и ослов почему-то оставил!

Тут я вспомнил странного человека в плаще и его спутников, отваленную могильную плиту, жителей Каркассона, уходящих в подземный мрак, и вздрогнул так сильно, что трубадур заметил это и насторожился:

– Ты чего дрожишь?

– Так… У нас не принято называть имя Князя тьмы, вот я и испугался.

– Суеверие – грех, – передразнивая какого-то монаха и скверно кривляясь, прогнусил Юк.

Больше он ни о чём не спрашивал, но тогда мне показалось, что какую-то пометку в памяти он сделал. Юк де Сент Сирк – человек на редкость скверный, но глупцом его считать не стоит.

– Рассказывай дальше.

– Ну, христово воинство, пихаясь локтями, вломилось в город, чтобы наконец-то всласть пограбить, но не тут-то было! За мелкой шушерой в Каркассон вошли отряды рыцарской пехоты и заняли все богатые дома, а на площадях глашатаи зачитали приказ легата. Грабёж запрещался под страхом отлучения. Всю добычу велено было сносить в храм Назария и этого, как его?..

– Цельсия.

– Ну да, Цельсия. А уж храм рыцари охраняли так, будто на алтаре лежала невинность их жён.

– Не богохульствуй, прошу тебя!

– Экий ты, братец, нежный. Ну, ладно, ладно, не буду, а то ещё в слёзы ударишься. Говорят, добра всякого захватили – до зимы не вывезешь, да только никому ничего не досталось. Аббат не дурак, он понимает, что получив свою долю, крестоносное воинство тут же намажет пятки салом. Пару-тройку глупцов, которые всё-таки решили под шумок набить карманы, поймали и казнили без особых затей. Даже одного рыцаря вздёрнули, правда, из захудалых. Сломали его рыцарский меч, да и повесили как простеца. Так повешенного ночью ограбили! Не теряется народ! – хихикнул Юк.

– Ну, ладно, а что с виконтом стало?

– Как что? Вернулся в свою крепость.

– Отпустили?! Слава Господу!

– У тебя что, ещё жар не прошёл? – удивился трубадур. – Да у аббата и мысли подобной не было. Зачем выпускать из рук такого славненького, жирненького заложника? Тренкавель ведь родственник графа Тулузского, так что теперь тот десять раз подумает, прежде чем поднять меч на крестоносцев. Сидит виконт в своей крепости, да только не в башенном покое, а в темнице, и, боюсь, выйдет на белый свет не скоро. Если, конечно, вообще выйдет.