Чтение онлайн

Забрав вставные зубы, усы (как позже он сообщил мне, имевшие грандиозный успех), шарики и огрызки карандашей, Эмерсон, посвистывая, удалился, предоставив мне справляться с задачей — как получить сведения от Служанки, заменившей Аменит.

Я решила: лучшее средство — длительная, успокаивающая ванна. Женщины более склонны к болтовне во время туалетных ритуалов, и я чувствовала, что могу дать себе поблажку после всех сегодняшних пертурбаций. Спокойствие было достигнуто, женщины выполняли свои обязанности исправно; но то, как они их выполняли, яснее слов демонстрировало изменение нашего положения. Раньше прислужницы свободно болтали, пытаясь составить фразы на ломаном английском и хихикая над моими попытками говорить на их языке. Теперь, хотя моё владение мероитическим и стало гораздо свободнее, мне отвечали только «да», «нет» или вообще молчали. Очевидная невозможность достичь конфиденциальности, когда все были вместе, привела меня к решению после ванны обратиться за помощью к Служанке, чтобы подготовиться ко сну.

Она тоже казалась немой, как столб. Я не смогла убедить её снять вуаль; мои обворожительные бутылочки и баночки с косметикой вообще её не заинтересовали. Всё, чего я добилась — её звали Маленекен, и после настойчивых вопросов о Ментарит она смилостивилась настолько, чтобы спросить, почему меня это беспокоит. Я объяснила, что Ментарит — добрая и душевная, и её забота спасла мне жизнь.

— Мы, англичане, благодарны тем, кто помогает нам, — продолжала я. — Воздаём добром за добро, возмездием за злодеяния.

На эти нравоучительные речи не последовало ни видимого, ни слышимого ответа, да и дальнейшие мои усилия особого результата не имели. Когда весёлый свист возвестил о приближении Эмерсона, я с радостью приказала девушке уйти и улеглась на диван.

Эмерсон не заставил себя ждать, присоединившись ко мне, но перед этим предъявил неопровержимые аргументы Маленекен, чтобы та согласилась оставить нас в покое. (По сути дела, она не давала согласия, а просто покинула комнату, влекомая Эмерсоном, лягаясь и визжа. Но больше не возвращалась.)

— Чёртова девка, — проворчал Эмерсон, устраиваясь на кровати. — От них всё больше и больше неудобств. Удалось тебе узнать что-нибудь о Ментарит?

— Сначала ты, Эмерсон.

— Конечно, моя дорогая. — Он тесно прижался ко мне, нежно поцеловав. — К сожалению, мне нечего сказать. Я убедил моих друзей-игроков позволить мне открыть люк, объясняя им простую истину — я надеялся найти хоть какой-то знак, что Рамзес вернулся. Там не было ничего, Пибоди. Но мне удалось оставить для него записку.

— Я боюсь, что слишком поздно, Эмерсон. Я боюсь, что он ушёл навсегда — в темноте, безнадёжно заблудившийся…

— Ну, ну, любовь моя. Рамзес выкарабкивался и из худших положений — так же, как и мы. Завтра вечером приступаем к поискам.

— О, Эмерсон, возможно ли это? Ты настолько завоевал доверие стражников?

— В той степени, по крайней мере, что мне удалось убедить их присоединиться ко мне за дружеской чашей пива. Я взял кувшин на сегодняшний вечер. Он безопасен, а завтрашний — наоборот, если у тебя ещё остался запас лауданума [173] . Ну вот, а тебе удалось выудить что-нибудь интересное из этой угрюмой молодой женщины?

— Её зовут Маленекен, и я чуть с ума не сошла, пытаясь хоть что-то узнать. Она должна быть одной из приверженок Настасена, Эмерсон, я предоставила ей массу возможностей довериться мне. Всё, что было сказано о Ментарит — «она ушла».

— Ушла? Куда?

— Я не знаю. Она выразилась именно так, отказавшись вдаваться в подробности. А потом — я думаю, тебя это заинтересует — она сказала… Боже мой!

Это были совсем не те слова, что сказала Маленекен, и Эмерсон понял, потому что почувствовал то же самое явление, которое вызвало моё восклицание — движение, тихое и крадущееся, через изножье кровати. Эмерсон, пытаясь освободиться из постельного белья, только запутал нас обоих. Существо, кем бы оно ни было, повернулось и скользнуло к изголовью кровати. Не слышалось абсолютно никакого звука. Только натяжение льняной ткани и чувство какого-то движения предвещало медленное, неумолимое приближение. Внезапно кто-то прыгнул на меня, заглушая дыхание, забив мои рот и нос…

Мехом. Хрипло мурлыча, существо устроилось в узком пространстве между нами так же плавно, как кошки всегда поступают в подобных ситуациях.

Мягкий звук, изданный Эмерсоном, можно было принять за смех, но склонна полагать, что слышала вспышку сдавленной ненормативной лексики. Мне и самой никак не удавалось перевести дыхание, но, как только я немного пришла в себя, то прошептала:

— Не хотелось бы, чтобы ты считал меня суеверной, Эмерсон, однако не могу избавиться от ощущения, что в этом посещении есть некое странное, оккультное значение. Сбежав от нас не так давно, теперь кошка проявляет несвойственную ей привязанность, как будто это проявление — о некоторых вещах я не смею и подумать — из… из…

— Прах меня побери, если я не думаю, что ты права, Пибоди, — пропыхтел Эмерсон. — Разве ты не сказала мне, что кошка носит ошейник?

Заданный не в бровь, а в глаз вопрос развеял тучи суеверия. Будто один человек, фигурально выражаясь, мы рванулись к кошке, но с осторожностью — Бастет научила нас, как надлежит относиться к её собратьям. Пока я гладила кошку и хвалила её, Эмерсону удалось стащить ошейник и почти сразу издать приглушённый крик.

— У тебя пропадали шпильки, Пибоди?

— На этот вопрос невозможно ответить, Эмерсон. Мне вечно не хватает шпилек. Ты нашёл одну?

— Просто она меня уколола. С её помощью к ошейнику прикрепили лист бумаги. Вот, держи, — он имел в виду кошку, которая ясно выказывала намерение исчезнуть. — Я лучше одену ошейник обратно.

Кошка подчинилась вынужденной задержке; когда она ускользнула прочь, я пососала поцарапанный палец и спросила:

— Это послание? От кого? Что там написано?

— Это настоящая бумага, а не местная имитация, — ответил Эмерсон. — Что само по себе наводит на размышления, но больше я ничего не могу сказать, не читая. Рискнём зажечь лампу?

— Нужно попробовать, — прошептала я. — Меня терзает неопределённость. Подожди, я зажгу спичку.

Эмерсон не стал ждать и последовал за мной, пока я доставала пояс, оловянный ящичек со спичками и маленький керамический светильник. В колеблющемся свете, голова к голове, мы прочли следующее:

«Tutus sum, liber sum, et dies ultionis meae est propinqua. Nolite timere pro filio vestro fortimissimo et astutissimo. Cum summa peritia et audacia ille viam suam ad me invenit. Conviemus in templo in die adventus dei. Usque ad illud tempus manete; facile nihil».

— Благодарение Небесам, — выдохнул Эмерсон. — Наш сын в безопасности. Почерк его. Он, должно быть, писал под диктовку Тарека.

— Некоторые из выражений заставляют предполагать, что Рамзес не только писал, но и сочинял письмо, — отозвалась я. — Astutissimo [174] , на самом деле. Очевидно, он использовал латынь, чтобы скрыть смысл от посторонних глаз, если записку перехватят.

(Для облегчения страданий тех немногих моих читателей, чьё знание языка цезарей недостаточно, прилагаю перевод: «Я в безопасности, я свободен, и день возмездия близок. Не беспокойтесь о вашем исключительно смелом, исключительно умном сыне. С непревзойдёнными мастерством и смелостью он нашёл путь ко мне. Мы встретимся в храме в день явления бога. До тех пор ждите, ничего не предпринимайте»).