Чтение онлайн

Прошел час. Или год. В Кроме время течет гнилой жижей, его не измерить часами.

Вышел на широкую площадь, надеясь увидеть край города или хотя бы изменение пейзажа. Дыхание сбилось, в боку кололо.

Поднял глаза.

Передо мной, за чугунными воротами, возвышалась усадьба Воронова.

Те же колонны. Те же темные окна. Та же трещина на ступени.

Я выругался грязно и витиевато, развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал.

— Ты ходишь кругами, Макс, — заметила Ярина. Она сидела на каменной тумбе ограды, болтая ногами. На подоле её платья тлели угольки.

— Заткнись!

Бросился в другую сторону. Теперь я выбирал широкие проспекты. Бежал, пока легкие не начали гореть огнем, а вкус крови во рту не стал невыносимым. Серый город менялся: дома становились выше, окна — еще более жуткими, тени — длиннее. Пошел снег: черный пепел, падающий с невидимого неба. Он покрывал плечи, лез в рот, горчил на языке вкусом поражения.

Свернул за угол старой фабрики, перемахнул через бетонный блок и уперся лбом в холодные чугунные прутья.

Усадьба Воронова стояла передо мной. На этот раз я подошел к ней с заднего двора, но это ничего не меняло. Дом ждал. Он был центром этого мира, черной дырой, втягивающей в себя всё пространство и время. Он рос, надуваясь тьмой.

Отчаяние, начало заполнять желудок. Я сполз по прутьям решетки на землю.

— Ты не можешь убежать от собственной головы, — прошептала Ярина мне в самое ухо. Она стояла надо мной, но её ноги не касались земли. — Этот дом — опухоль в твоей памяти. Ты носишь его с собой, как горб. Ты спишь в нем, ешь в нем, живешь в нем.

— Я не войду, — прохрипел я, сжимая голову руками. — Я не буду играть по его правилам. Я свободный человек.

— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Станешь частью пейзажа. Как вон тот покосившийся фонарь. Или как я — тенью без могилы.

Я снова рванул прочь. Встать. Бежать. На этот раз пытался представить себе другое место. Хитровку. Свою лавку. Запах старых книг и ладана. Чай с Гошей. Лесю в светлом платье, смеющуюся. Я строил ментальные стены, прокладывал новые маршруты, сжигал мосты за собой.

Но каждый переулок, каждый поворот, каждая чертова тропинка неизбежно, с издевательской геометрической точностью выводила меня к этому крыльцу. К этой двери с львиной головой.

На пятый раз я просто упал на колени перед воротами. Сил не было. Ноги гудели, но это была фантомная боль души, а не тела. Я был загнан.

— Почему? — выдохнул я в серый бетон, размазывая по лицу черный пепел и злые слезы. — Почему он не отпускает?

— Потому что ты не закрыл дверь, когда уходил, — ответила Ярина. Она присела рядом на корточки, и я почувствовал жар, исходящий от её платья, как от открытой печи. — Ты просто сбежал. А долги остались. Ты оставил нас там.

Я поднял голову. Усадьба нависала надо мной. Казалось, она стала больше, заслонив собой небо. Окна второго этажа, кабинета Воронова, светились тусклым багровым светом, пульсирующим в ритме больного сердца.

Ту-дум. Ту-дум.

Внезапно мир дрогнул. Стены соседних домов, серый асфальт, небо — всё поплыло. Пространство сжалось, смялось в гармошку. Улица исчезла. Ворота исчезли.

Я оказался в узком, бесконечном коридоре. Стены уходили вверх, теряясь в темноте, смыкаясь где-то в бесконечности. И эти стены состояли из дверей. Сотни, тысячи дверей — старых, новых, железных, деревянных, стеклянных. Они громоздились друг на друга, образуя безумную, хаотичную мозаику моей жизни.

Пути назад не было. За спиной — глухая кирпичная кладка, из которой сочилась черная слизь. Путь только вперед, через этот коридор. И каждая дверь на моем пути была приоткрыта, из щелей сочился ядовитый свет и звуки.

— Выбирай, — сказала Ярина. Её голос стал жестче, в нем появились того инструктора, которым она пыталась быть для нас в начале, когда еще верила, что мы выживем все. — Ты не пройдешь, пока не откроешь.

Я поднялся на ватных ногах. Подошел к первой двери. Обычная, фанерная, крашеная белой краской, с облупившейся ручкой. Как в казенных учреждениях.

Толкнул её.

Меня обдало запахом хлорки, вареной капусты. Детдом. Мне семь лет. Я стою в кабинете директора, вжавшись в угол. На столе лежит серебряная ложка с вензелем, которую я украл. Не потому что был голоден, а назло. Просто чтобы иметь что-то свое, что-то блестящее в этом сером мире.

— Кто это сделал? — гремит голос директора.

— Не я, — пищит мой голос, тонкий и жалкий. — Это Сережа. Он мне подкинул. Я видел.

Вижу Сережу — тихого, забитого мальчика с большими глазами. Вижу, как его уводят. Вижу, как его бьют старшие потом, в туалете, за «крысятничество», макая головой в унитаз. А я стою за дверью кабинки и слушаю. И сжимаю в кармане эту чертову ложку. Стыд заливает щеки, но страх получить по шее сильнее. Я — трус. Мелкий, грязный трус, купивший безопасность ценой чужой боли.

— Мелко плаваешь, Курганов, — прокомментировала Ярина, заглядывая мне через плечо. Её лицо было бесстрастным. — Стыдно?

— Заткнись, — прошипел я, с силой захлопывая дверь. Руки тряслись. — Это было выживание. Я был ребенком.

— Ложь — это тоже выживание? Ну, идем дальше. Цена растет.

Стены коридора дрогнули и сдвинулись на полметра ближе. Проход сузился, давя на плечи. Тени в углах стали гуще, из них потянулись длинные, когтистые лапы, пытаясь ухватить меня за одежду.

Следующая дверь была тяжелой, обитой коричневым дерматином, с глазком.

Я открыл её и шагнул в душный летний вечер. Мне пятнадцать. Школьный двор. Первая встреча с Вороновым. Он не заставляет меня. Он не угрожает. Он просто предлагает.

— Сила, Максим. Власть. Ты же хочешь, чтобы они боялись? Чтобы те, кто бил тебя, ползали в ногах?

И я вижу себя — кивающего. Я вижу тот блеск в своих глазах. Это не было принуждение. Я хотел этого. Я жаждал этого больше чем, чего-либо. Я хотел быть монстром, чтобы не быть жертвой. Я продал свою душу за конфету власти, даже не торгуясь, с радостью щенка.

— Ты упивался этим, — шепнула Ярина. Она стояла рядом, и на её белом платье проступили свежие, жирные пятна сажи. — Помнишь, как ты смотрел на простецов потом? С каким высокомерием? Ты считал себя богом.

— Я был идиотом! Я не знал цену!

— Ты был волчонком, который попробовал кровь. И тебе понравился вкус. Ты не жертва, Макс. Ты — соучастник.

Я захлопнул дверь, отсекая этот сладкий, тошнотворный голос Воронова, обещающий всемогущество. Идти становилось труднее.

Третья дверь. Старая, рассохшаяся, с ржавыми петлями.