Чтение онлайн

Что, в свою очередь, требует не упускать из виду, кроме состояний свободы, и ограничений для них – своего рода ту «среду», где только и могут возникать такие обязательные состояния.

В условиях социума особую значимость приобретает уяснение меры свободности, тех пределов, до которых свобода должна или не должна допускаться в целях поддержания и удержания ценностей, выбираемых как наилучшее средство к стабильности общества для определённого этапа его развития во времени. – Уже само по себе осознание свободы, как общественной «ценности», ведёт к осознанию права, в связи с чем, следовательно, не может не выдвигаться также и вопроса о праве в его, так сказать, качественном виде – как практическом установлении, как способе урегулирования, как законе.

На общественном осознании права и наличия в нём свободного целиком зиждется вся юриспруденция в её научном и прикладном значениях.

Однако само это осознание, как процесс, приводящий к устойчивому знанию, в подавляющем большинстве случаев остаётся до сих пор как бы «за шторами», не принятым к обстоятельному осмысливанию, не учтённым не только в непосредственной правотворческой работе, но и в той работе мысли, которая всегда непременно должна предшествовать сотворению права.

Именно по этой причине правовое очень часто запускается в оборот без достаточного осознания в нём сущего, глубинного. И если при этом неосознание имеет место хотя бы только по отношению к свободе и свободности, то уже и в этом случае просчёт может провоцировать самые тяжёлые негативные результаты.

Правовое может быть настолько искажено и искажается, что в нём начинает преобладать нечто противоположное, мнимое; – вместо закона властвуют нормы, взятые из ниоткуда и неприложимые ни к чему, а также декларации, нередко весьма запутанные по смыслу.

Как раз таких бедовых последствий не избежала юриспруденция новой России, когда на первом плане оказалось устройство общественной жизни исключительно на правовых началах.

2

Сколько раз многим из нас уже приходилось удивляться: то, на что мы вместе со всеми из чувства привычки не обращали почти никакого внимания, вдруг с очевидностью предстаёт в таком разнообразии граней и красок, будто целый окружающий нас мир открылся чем-то настолько важным, ранее практически неизвестным, что теперь, вне такого открытия, его уже никак нельзя считать достаточно удобным ни для постоянных озабоченных размышлений о нём, ни тем более для практической жизни в нём.

…В любом вещественном или в духовном состояние свободности «обнаруживается» исключительно под воздействием работы мысли. – Без этого, без акции осознания «обнаружить» его нельзя.

Здесь такой императивный подход связан прежде всего с тем, что свобода есть понятие, – такое же, как сотни и тысячи других. Только в этом случае имеет место информативное насыщение в слове, – то, посредством чего нам даётся знание о предмете или явлении. Нет информативного – нет и понятия, иначе говоря, – нет «размещения» знания в языке. То есть это должно указывать и на отсутствие самого слова.

Такое может быть лишь при полнейшем отсутствии знания, информативного. По мере же того как последнее появляется, оно становится усвоенным в языке, закрепляясь в отдельном слове или во многих словах. – Понятие свободы или свободности, поэтому, должно быть всегда ложным, если брать его «на отлёте» от языковой оболочки, от языка и рассуждать о нём исключительно через призму, например, политики, бытовых или прочих иных обстоятельств, а то ещё – просто «добра».4

Этого особенно нельзя недооценивать при разработках правового; – да, впрочем, и всюду, где приходится говорить о свободном или иметь с ним дело непосредственно.

Люди запутываются в объяснениях и в «применении» свободного только по одной той причине, что им как бы не приходит в голову сделать тут первый шаг «от» «раскладки» понятия – того источника, в котором «опытной рукой» ума уже давно «собрано» и сосредоточено самое главное и самое нужное, что теперь можно брать, не опасаясь подвоха.

3

Доверенные лица и редакторы, читавшие настоящее исследование перед его опубликованием, выражали озабоченность: не получится ли так, что оно «опоздает»? Они имели в виду критику автором ряда существующих правовых норм, прежде всего – в части I. В обоснование приводилось то, что, конечно, некоторые из них слабы, ошибочны и, видимо, даже нелепы; но, раз они таковы и тем более, что на них уже указано, то, наверняка, законодатель возьмётся их исправить и как можно быстрее. Дескать, и продвижений к тому достаточно. В самом деле, например, от верхней палаты парламента РФ за последние годы не раз исходили высказывания в том плане, будто закон о средствах массовой информации (о нём уже в самом начале предстоит говорить более подробно) давно устарел и его надо кардинально исправлять; мол, то же имеет место и со стороны нижней палаты, а также – у практиков; – что давно уже начата и работа по составлению проекта новой редакции закона о СМИ.

Уважая мнения профессионалов издательского ремесла, автор, однако, считает за лучшее не разделять их.

Даже если можно было бы каким-то образом путём доработки пригладить тот или иной законодательный акт в его сомнительных частях, соответствующие критические выводы не могут быть сняты; дело ведь вовсе не в каких-то отдельных огрехах в актах права или в их фрагментах; – поскольку и после «штопанья» содержание правового материала в целом должно будет остаться в неизменном виде – по шаблону свободы. По той степени свободы, которою в России намерены обходиться при существующем государственном устройстве. Не менять же, в самом деле, со столь большим воодушевлением избранную формацию, будучи с нею только ещё в самом начале пути!..

Ради чего выполнена работа? Нужно было показать, как проявляет себя свободное в его цельности, как состояние, и каковы особенности его проявления в условиях практики. Приведённые примеры, думается, хорошо служили такому расчёту. Они давали возможность постоянно держать в поле зрения будущий результат. А он проистекал из указанных недоработанностей закона о СМИ и других положений права как раз в силу их очевидной спорности, что, кстати, во многом и облегчало и даже упрощало работу. В другом случае выводы пришлось бы строить по преимуществу умозрительно, а это для автора не самый лучший шанс быть лучше понятым. «Пример, взятый сейчас и рядом, ничем не хуже иного». Кажется, так говорили ещё древние. Да, критикуемый материал не может быть очень уж интересным из-за «опоздания». Но в нём находилось (и пока ещё находится) то противоречивое, которое не может не вызывать любопытства, будучи важным с точки зрения желательности его устранения; – тут, видимо, уже и нельзя идти у кого-то на поводу. Да и поправки, улучшения, если их когда-то внесут в закон и в другие «связанные» с ним правовые положения, также – будут ли они в достаточной степени надёжными? Размещаясь в русле свободного, они могут оказаться столь же «неподходящими», или, по крайней мере, новое здесь может очень быстро «истереться» и устареть, побуждая искать на его замену следующее новое, и т. д.

Немаловажен и ещё один момент: демократия нынешних дней весьма ретива, подбирая упрёки предшествующему строю и даже в значительной мере людям, жившим при нём, – будто бы тогда чуть ли не каждый и чуть ли не на каждом шагу позволял себе выбрасывать из головы и забывать всё прошлое, а также настоящее, которое не находило официального одобрения властей. Из-за того, мол, и культивировалось жестокое, подлое и всёразрушающее. – Манкуртизация, – таким термином было ещё в ту пору обозначено это уродливое социальное явление, связанное с невосстановимой индивидуальной и массовой забывчивостью и с её печальными для общества последствиями, – это массовое явление, безусловно, имело место, по крайней мере, в представлениях чисто житейского плана; и к нему, видимо, не раз ещё вынуждены будут обращаться исследователи перипетий той ушедшей эпохи безвременья – дабы за приговором фактическим существовавший преступный режим коммунистического государственного правления был поосновательнее приговорён к полной отставке и, так сказать, в теории. – Сегодня, однако, появляется немало причин для опасений повторяемости того худшего, что наблюдалось в недалёком прошлом. Вряд ли тут уместно говорить о каком-то аналоге манкуртизации: у демократии свои мотивы, по которым она многое хотела бы не только скрыть, но и забыть, да, собственно, это уже и делает едва ли не на каждом шагу. Развитию в ней такой особенности должна «помогать» свобода, как состояние, позволяющее легко переходить к разным и нередко крайним формам физической и духовной отчуждаемости. При этом уже сама ориентация на свободу делает отчуждение всецело неизбежным и, как следствие, —разлагающим и разрушительным. В чём тут состоит коренной вопрос, читатель может узнать, познакомившись с данной работой. – Что же касается подбора автором конкретных материалов противоречивого и даже порочного, возникающего в современном демократическом обществе, то, надо полагать, как раз ими это противоречивое и порочное подтверждается более убедительно; ибо с ними в «гармонии» находится и конкретное состояние свободы, её мера, продекларированная в правовом порядке на старте демократизации. И было бы даже оплошным не считаться с таким обстоятельством, поскольку впредь, возможно, кому-то будет интересно знать, каким невероятным нагромождением произвольного сопровождался и ещё продолжает сопровождаться процесс уложения в законы так тяжело добытой свободности.

А раз так, пусть остаётся всё как вышло из-под наборных клавиш.

Б. Кипринский

СМИ (средства массовой информации) в законе.

Cущее и мнимое5

Взгляд на истолкования свободного в средствах массовой информации и в их продуктах с попутной критикой современного, «цивилизационного» прагматизма и с малоутешительными резкими выводами об открытых мистификациях, а также общем удручающем состоянии правовых начал в медийной отрасли России новейшего исторического периода – и не только —