Чтение онлайн

Перед нами в нерушимости своего «природного» величия, блеска и простоты предстаёт цензура как естественное право.

И невозможно при этом ни на минуту усомниться в её теснейшей, нерасторжимой связи со свободой слова. Где, несмотря на вызревание множества мыслей, к реализации «в миру» из них каждый раз предназначаема всего одна и то – не всегда. Выбор идёт не только от количества, но и от «качества».

Лишь ради того, чтобы при общении нам было поуютнее от сознания устранимости конфликтных ситуаций, мы несчётно, иногда сотни раз на дню прибегаем к умолчанию сущей, «сермяжной» правды, предпочитая обходиться ложью. И таким образом слово, как не способное к воплощению собою всей абсолютной значимости мыслимого, то есть будучи ложным само по себе, является ещё и носителем необъятного количества лжи, исходящей из неистребимой нашей потребности умолчаниями третировать ту значительную долю окружающей реальной правды, которая в понимании всех не может никак считаться терпимой.106

В данном случае запрет, несомненно, есть благо («ложь – во спасение!..»), потому что, если бы не существовало его возможности в языковой сфере, то пришлось бы на каждом шагу оперировать им в натуральной действительности. Даже трудно представить, как бы это могло происходить без того, чтобы общение между людьми сразу не угодило бы в тотальный хаос. – («Правда бы нас погубила!..»).107

В указанном значении проблема замалчивания, собственно, и есть проблема цензуры.

Когда утверждают, что «воздержание от суждения – редкая добродетель»108, то, конечно, это глубоко неверно. – Нисколько не редкая.

Будучи выражаема в естественном праве, цензура по её масштабности явление глобальное и безмерное (конечно – не «вообще», а в системе общества); запретить её всю не могли бы никакие установления; пока только её небольшую часть удаётся ограничивать правовыми актами; и в своём огромном большинстве под запрещение подпадают лишь запреты, которыми в обществах, исповедующих демократию или к ней лояльные, могут ущемляться предусмотренные ею права и свободы.

Узостью «набора» ограничений цензуры, прописанного в законе о СМИ, это подтверждается. В него, кажется, неплохо бы чего-то добавить (найдётся не одно хорошее предложение!); – но будет ли нужый эффект? Не ясно ли, что и от ныне действующего отдача невелика, во всяком случае она – неполная и общественных потребностей не закрывает.

Ещё более убедительные примеры отыщутся в опыте прошлого. Вот из них наиболее, пожалуй, примечательные. Рассказывая о цензурных излишествах в СССР, публицист Андреев писал:

Запрещалось почти всё. В том числе нельзя было ни прямо ни косвенно упоминать, что есть такая славная организация (с функциями сплошной цензуры. – Б. К.) – Главлит.109 110

А в одном из интервью телеведущий Сенкевич пояснял, как удавалось «приоткрывать железный занавес» в передаче «Клуб путешественников» при засилье КГБ (в дополнение главлитовскому! – Б. К.) и притом не бояться этого монстра:

… – Насчёт опасности вы сильно преувеличили. Мы знали, о чём можно говорить, о чём нет. «Клуб» не был политической или новостной передачей. …Поэтому мы не испытывали давления со стороны органов госбезопасности. …цензуру мы ощущали редко и практически всегда показывали то, что хотели.111

Как видим, испытания реальностями не выдерживали даже самые строгие запрещения. И дело тут вовсе не в каком-то знании «чего нельзя», которое хорошо усвоили подцензурные. В слове «ощущали» путешественником очень точно выражены хилые возможности «укрытого» государства: у него их не набиралось для всеохватного запретительства – как абсурдной политической цели. И никогда бы не набралось. Ибо для этого нужно было ни много ни мало как целиком положиться на тогдашнее очень скверное (по нашим теперь более зрелым представлениям) публичное право. То есть пойти на полную замену им права естественного…

Принципиальная невозможность этого обязывает общество относиться к требованию запрета цензуры в определённой мере снисходительно. Спорить здесь нужно, видимо, лишь из-за того, как бы снисходительное не очень возобладало. Чему сегодня достаточно примеров, кроме уже приведённого выше – с пресс-центрами. Само собой, и обществу, и власти тут не обойтись без повышения грамотности и культуры по части осмысливания существа запретов и запретительства. Пока их просто нет. И порой их, запретов, желают, может быть, больше, чем следует. – Как воспринимать благословения церковных иерархов на издания книг и периодики богословского содержания? на проектирование и закладку храмов? на возведение монастырей, часовен и приютов? Цензура это или что другое? А прикрытие правительством ответственных за чудовищные политические репрессии? Цензурные «установления» и барьеры в своих областях частично вынуждены использовать даже разного рода конкурсные комитеты, жюри. Без них не обойтись при принятии важных для общества административных решений; в обучении и воспитании и т. д. В конце концов ограничения, в совокупности образующие стержень любого закона илиэтической нормы, также есть не что иное как та же цензура… – Элементов запретительства и поводов к нему очень много в самых разных по значению действиях общественных и властных образований, должностных и частных лиц…

Ввиду того, что в большинстве случаев использование запретов нельзя представить лишённым определённого житейского расчёта или «смысла» (на сей раз в обоих этих словах, не смущаясь, можно усматривать целесообразность и принимать её!), а их не скованные законами пресечения постоянно как бы «ускользают» от неких ожидаемых, но вызванных тем же самым расчётом наказаний, надо бы, кажется, полояльнее воспринимать и дискуссионные истолкования в необъятной сфере цензуры. Совершенно, думается, напрасно организаторы диспутов часто предлагают название темы «цензура необходима обществу» непременно с вопросительным знаком. Уклончивостью тут будто бы делается приглашение к спору без каких-то ограничений для участников, – приглашение к «свободе слова»; а на самом деле за нею видится лишь дремучее отсутствие грамотности или точнее: знаний – о существенном в запретах, в запретительстве и в запретах на них. Причём организаторы всякий раз, демонстрируя невежество собственное, добиваются ещё и его прикрытия за счёт диспутантов, – тем предположением, что в невежестве обязательно должна пребывать и публика. – Таково лукавство, исходящее здесь от одного только вопросительного знака.

Закономерно, что при «подготовке» обсуждений в таком блудообразном ключе ни о каком плодотворном их результате не может быть и речи. И спор становится ни для кого не интересным. Поскольку собственно результата он никакого не предполагает. Ради убогих правил тут порой выбрасывается даже то ценное, что наверняка могло бы служить если и не на пользу делу, то хотя бы для украшения «игры». В качестве примера, когда самоцелью было «просто поговорить», сошлёмся на передачу «Культурная революция», проходившую по телеканалу «Культура».112

Хотя в пояснениях ведущего тема обозначалась там не под уклончивым знаком вопроса, общее понимание существа и смысла цензуры осталось для участников шоу «традиционным». У главных оппонентов – театрального режиссёра Волчек и журналиста Минкина – мнения сразу же устремились на взаимное исключение: «против» – «за». Первая сначала выразила к предмету отношение отрицательное в целом («я никогда не скажу, что цензура нужна!»), но при этом уточнила, что имеет его в виду только лишь как явление, которое раньше «толковалось очень расширительно», а также – что необходима самоцензура; второй тоже убеждён в недопустимости цензуры, по его словам, – политической, хотя вместе с тем утверждал, что для общества очень нужна сегодня так называемая моральная цензура, – это когда овладевают умением себя постоянно сдерживать, не выражать словами или внешним поведением ничего «лишнего»; – причём журналист настаивал даже на том, чтобы эта последняя вводилась немедленно. – Как видим, формулировки индивидуальных позиций – не оппонирующие: у обоих «против» и «за», как суждения, одинаковы. – И что же? Разговор, хотя и был жарким, но он не выявил необходимости продолжать его. Другими словами, пришли к тому, от чего шли и что уже давно имеет место в неполноте и в зыбкости положений действующего российского законодательства. Да ещё в несовершенных воззрениях участников спора.

Впрочем, иначе и быть не могло.

Тема звучала бы совершенно иначе, если бы рассуждали о сути. Можно без ошибки сделать вывод: у Волчек точка зрения «выношена» с учётом прошлой «беды», а также с учётом того, что цензура в жандармированной оболочке может исходить исключительно от власти и ниоткуда больше. У Минкина своя оплошность; – из его требования проглядывало отчаяние перед «плодами», которые общество получает как не наученное разумно пользоваться свободой.

Что же касается «необходимого», как бы уже всеми «востребованного» права на самоцензуру и цензуру моральную, то, как нетрудно заметить, они выражают всего лишь ту самую формулу всеобщего умолчания, но только – в оттенке силовой навязанности! И – само по себе их введение было бы категорически невозможно, так как нельзя урегулировать публичным правом той огромной массы человеческих и общественных отношений и потребностей, где властвует право естественное. – Безусловно, будь оппоненты знакомы с принципами не традиционных, а более раскованных истолкований запретного и дозволенного, их мнениям не нужно было бы искусственно придавать различительного характера, и сама собой отпала бы даже охота заводить спор перед широкой сопереживающей аудиторией.