Чтение онлайн

– А если я попрошу тебя повидаться с кем-нибудь из них?

Уилфрид кивнул.

– Я не буду уговаривать тебя приехать в Кондафорд, - пока. Ну, значит, все решено. А теперь расскажи мне подробно, как ты это узнал.

Когда он кончил, она задумалась.

– Ага, значит, Майкл и дядя Лоренс... Ну что ж, тем лучше... А теперь, дорогой, я пойду. И Стаку спокойнее, и мне хочется подумать. А думать я могу, только когда тебя нет поблизости.

– Ангел ты мой!

Она приподняла руками его голову и заглянула ему в глаза.

– Не надо смотреть на все так трагично. Я тоже не буду. А нам нельзя куда-нибудь прокатиться в четверг? Вот хорошо! Тогда у Фоша, в полдень. И совсем я не ангел, а просто твоя милая.

У Динни кружилась голова, когда она спускалась по лестнице. Только теперь, оставшись одна, она поняла, что им придется вынести. Внезапно Динни свернула на Оксфорд-стрит. "Схожу-ка я к дяде Адриану", - решила она.

Адриана сейчас больше всего беспокоила мысль о пустыне Гоби, претендовавшей на роль колыбели человечества. Теория эта была провозглашена, апробирована и требовала, чтобы с нею считались. Адриан размышлял о переменчивости антропологической моды, когда ему доложили о приходе Динни.

– А, это ты? Я чуть не весь день жарился в пустыне Гоби и как раз подумывал, не выпить ли чашку горячего чаю. Как ты на это смотришь?

– У меня от китайского чая сосет под ложечкой.

– Таких роскошеств мы себе не позволяем. Здешняя моя дуэнья заваривает простой, старомодный дуврский чай с чаинками, как положено, а к нему нам подают домашнюю слойку.

– Грандиозно! Я пришла сообщить тебе, что наконец-то решилась отдать свою руку и сердце.

Адриан смотрел на нее, раскрыв глаза.

– А так как история эта весьма драматична, могу я хотя бы снять шляпу?

– Дорогая, снимай что хочешь. Но сначала выпей чаю. Вот тебе чашка.

Пока они пили чай, Адриан разглядывал ее с грустной усмешкой, скрывавшейся где-то между усами и козлиной бородкой. После трагической истории с Ферзом он еще больше привязался к племяннице. А Динни сегодня была явно чем-то глубоко расстроена. Она откинулась на спинку единственного в комнате кресла, положила ногу на ногу, соединила кончики пальцев; вид у нее был такой воздушный, что, казалось, дунь - и она улетит; ему приятно было глядеть на шапку ее пышных каштановых волос. Но когда Динни, ничего не тая, поведала ему свою историю, лицо его заметно вытянулось.

– Дядя, пожалуйста, не смотри на меня так!
– сказала она, видя, что он молчит.

– Разве я смотрю как-нибудь особенно?

– Да.

– И ты этому удивляешься?

– Я хочу знать, как ты относишься к его поступку.
– И она поглядела ему прямо в глаза.

– Лично я? Не зная его, остерегаюсь судить.

– Если не возражаешь, я хочу, чтобы ты с ним познакомился.

Адриан молча кивнул.

– Говори, не бойся, - настаивала Динни.
– Что подумают и сделают другие, - те, кто его тоже не знает?

– А как отнеслась к этому ты сама, Динни?

– Я его знаю.
– Неделю?

– И еще десять лет.

– Ну, не вздумай уверять меня, будто беглый взгляд и несколько слов на свадьбе...

– Горчичное зерно, брошенное в землю, дорогой. К тому же я прочла поэму и поняла, что он чувствовал. Он неверующий; ему все это должно было показаться каким-то чудовищным фарсом.

– Да-да, я читал его стихи - ни во что не верит, поклоняется чистой красоте... Такой тип человека часто возникает после тяжких испытаний в жизни нации, когда личность была подавлена и государство требовало от нее всяческих жертв. Личность стремится взять свое и дать хорошего пинка государству со всеми его устоями. Все это я понимаю. Но... Ты ведь никогда не выезжала из Англии, Динни.

– Только в Италию, Париж и на Пиренеи.

– Это не в счет. Ты ни разу не ездила туда, где Англии надо сохранять хоть какой-то престиж. В таких местах англичане вынуждены держаться "все за одного и один за всех".

– Мне кажется, он этого тогда не понимал.

Адриан взглянул на нее и покачал головой.

– А я не понимаю и теперь, - сказала Динни.
– И слава богу, что он не понимал, не то я так бы его и не встретила. Неужели человек обязан жертвовать собой ради каких-то предрассудков?

– Не в этом суть, деточка. На Востоке, где религия до сих пор занимает главное место в жизни, переменить веру - не шутка. В глазах восточного человека ничто не может уронить англичанина больше, чем отречение от веры своих отцов под дулом пистолета. Перед Дезертом стоял вопрос: достаточно ли дорого ему доброе имя его родины, чтобы скорее умереть, нежели бросить на нее тень? Ты меня прости, но, грубо говоря, дело обстояло именно так.

Минуту она молчала.

– Я убеждена, что Уилфрид предпочел бы умереть, чем хоть как-нибудь унизить свою родину; он просто не верил, что на Востоке уважение к англичанину зависит от того - христианин он или нет.

– Странное оправдание; ведь он не только отрекся от христианской веры, но и принял ислам, то есть променял одно суеверие на другое!

– Дядя, неужели ты не понимаешь, что все это казалось ему непристойной комедией?

– Нет, дорогая, не понимаю.

Динни откинулась назад; только теперь он заметил, какой у нее измученный вид.

– Ну, уж если ты не понимаешь, значит, никто не поймет. Я говорю о людях нашего круга, меня интересуют только они.

У Адриана заныло сердце.

– Динни, ведь позади всего две недели, а впереди - вся жизнь; ты сказала, что он готов с тобой расстаться, и за это я его уважаю. Разве не лучше порвать сразу, если не ради тебя, то ради него?

Динни улыбнулась.

– Разумеется, дядя, ведь ты у нас славишься привычкой бросать друзей в тяжелую минуту. И разве ты понимаешь, что такое любовь? Ты ведь ждал всего восемнадцать лет. Ей-богу, ты шутишь!

– Сдаюсь, - сказал Адриан.
– Во мне говорит "дядя". Будь я так же уверен в Дезерте, как в тебе, я бы сказал: "Ладно, пейте вашу горькую чашу до дна, если вам уж так этого хочется, и будьте счастливы".

– Знаешь, тебе просто необходимо с ним поговорить.

– Хорошо, но я встречал людей, которые были так влюблены, что разводились в первый же год. Один мой знакомый был до того доволен своим медовым месяцем, что только через два завел любовницу.

– Куда уж нам до таких африканских страстей, - пробормотала Динни.
– Я так насмотрелась в кино плотоядных улыбок, что у меня отбило вкус ко всему плотскому.

– А кто еще знает об этой истории?

– Майкл, дядя Лоренс, может быть, тетя Эм. Не знаю, стоит ли рассказывать нашим в Кондафорде.