Чтение онлайн

Попривыкнув, я отважился спуститься на зеленый шпиль единственного кирпичного зданьица. Оно оказалось вокзалом узкоколейки, я надеялся застать и поезд с нестандартными вагонами. Даже вспомнил, как ездил на нем с матерью, устраиваясь на полке с поджатыми коленями. Поезд же или отъехал, или не намечался на сегодня.

Вокзальчик был красиво затемнен, а у разъездного щита с железнодорожным знаком светилась новенькая закусочная. После «сарафана», вмещавшего большую половину пьющих жителей поселка, на нее, видно, не осталось посетителей. При мне туда зашел перекусить только пограничный патруль: старшина и солдат с автоматом.

Постепенно я забрался в самую гущу периферийного Холмино.

Уйма разных строений, жавшихся одно к другому без промежутка, столпотворение бараков, флигельков всяких и корейских фанз.

Три—четыре хибары освещала одна электрическая лампочка.

Вокруг, где погуще, где пореже, рос серый голый дубняк, скрепляя убогую композицию выстроенных под одну гребенку домишек, кричащих о несродстве с морем, если не с отрицанием его.

Самым красивым деревом, что я запомнил, был вяз у водокачки, напротив почты.

Да него еще оставался верхний створ, вот он появился в свете лампочки, уже обшитый досками.

Возле створа и почты кончались ориентиры.

Я остановился.

Вдруг я услышал, как рядом, в неосвещенном бараке, простонала разрывом сердца открываемая дверь.

В осветившемся длинном коридоре с бачком для воды, запыленным трюмо с отражающейся в нем детской коляской, где лежал надорванный мешок с рассыпавшейся картошкой, стояла женщина в одной рубахе, просвечивая худым телом. Шагнув с крыльца, держась за дверь, ее не отпуская, она отклонилась наполовину, разрезав себя тенью от ствола разросшейся березы, и проговорила, вглядываясь, с мольбой: «Это ты, сынок?»

Вместо того, чтобы ответить, я прыгнул в темноту, сбочь дороги, не зная, куда приземлюсь. Поскользнулся, заскользил и притормозил на четвереньках, едва не упав.

Я был вздернут и завис на нервности, как будто эта женщина посягала на все сокровенное во мне!

Дверь наверху, простонав, затворилась.

Возбужденно дыша, все еще не в состоянии опомниться, я подождал на корточках, прислушиваясь.

Кто меня окликнул, а кто подвел дому? Ворон летал надо мной, я себе не принадлежал в Холмино.

Отцедил из мусора песок, чтоб оттереть выпачканные руки. Занимаясь этим, услышал, что еще кто-то свернул и спускается сюда.

Небольшая фигурка в платке, в телогрейке и сапогах. В такой помеси мужской и женской одежды ходят местные. Она спускалась с болтающейся сумкой на локте, ставя ноги непроизвольно, как молодая девушка.

Поднявшись с корточек, я вырос перед ней, и она со страхом отпрянула:

— Ой, кто это?

— Не пугайся! Я моряк, заблудился …

От обычности той ситуации, в какой я себя представил, она успокоилась и произнесла с сочувствием:

— Шел к девушке и заблудился?

— Как будто.

— А кто она? Я здесь всех знаю.

— Если б я знал! Может быть, и ты.

Не поверив моим словам, она все ж нерешительно задержалась, усмехнувшись.

Усмешка не снимала жесткого выражения, залегшего в складках опухшего лица и в губах, развернутых, как больной цветок. Но сочувствие и доверчивость, с какой она отозвалась на мои слова, сделали для меня безразличным, кто она такая и как выглядит.

Показалось, что сказал недостаточно, хотел ее задержать окончательно, и у меня вырвалось:

— Ты создана для меня.

Я сказал то, что на уме, я не имел языка с ними.

Получилось неладно: заранее предъявлял на нее права, даже не успев познакомиться. Я задел в ней самое больное.

— Ты ведь пошутил, да? — спросила она, размахивая сумкой от волнения.

Я видел, что она колеблется в дилемме неуправляемой реакции: или меня ударить, или разнести под орех словами? Поддавшись порывисто, как собираясь наотмашь смазать сумкой по лицу, она схватила внезапно меня за руки, чтоб опереться, и, привстав на цыпочки, воскликнула с изумлением:

— У меня глаз выпал! Кого я встретила…

— Кого?

— Я отправляла твою бандероль!

— Служащая почты?

— Вспомнил?!

Вот как совпало! Вовсе не первая попавшаяся! Холмино началось с нее, я любовался на почте ее руками, оформлявшими бандероль. Эти руки отвлекали меня от ее самой, и поэтому не узнал, когда она подошла.

Это упущение она и поставила мне в вину.

— Целый день про тебя думала! Мечтала, ходила с тобой в голове… У меня глаза сделались пятаками, когда ты подошел! Стоишь, весь в своем, гордом…Никогда не видела такого свободного человека! А ты даже не взглянул…

— Таким я бываю, знаю.

Она не хотела, чтоб я раскаивался:

— Сама виновата! Все боюсь, стесняюсь, что не понравлюсь. Думаешь, понравишься, а — после раскаиваешься, переживаешь!

— Ты себя недооцениваешь.

— Привыкла к униженности, — ответила она, извиняясь, — держусь, вроде меня не касается.

Не зная, к каким унижениям она привыкла и почему, я мог бы лишь ей позавидовать в любом случае.

Когда возле мыса Входной Риф перевернулась дряхлая «Ульва» (ни один океан не смог бы ее выдержать на себе, даже Тихий), и я через ночь после похорон появился в поселке Шепитанский, живой, а не прибитый волной, никто там меня не встречал с оркестром. Особо запомнилась шаманящая старуха, завезенная для моего изгнания издалека, — она так исколола вилами, что собаки лизали как неживого.

Все ночь пролежал я в пустой могиле, — загодя для меня же и вырыли! С того самого дня, как в море ушли, — надеялись отвести беду от своих…

По сравнению, какой я сейчас на «Морже», я действительно свободный человек! Вот она и клюнула на мой вид, каким я для них выгляжу.

Стоя со мной, она поворачивалась, даже сумкой защищаясь от ветра.

— Тебе холодно?

— Когда крови нет, говно не греет… У тебя есть папиросы? А то у меня одна махра.

— «Север» помятый, нам сбрасывают с вертолета.

— Давай отойдем, покурим? Я знаю место, никто не помешает.

Спустились ниже по тропе, песок с осколками ракушек, что вилась, уходя влево, под скалу. Оттуда долетал свет прячущегося, по—видимому, поселения.

Прямо же, во впадине перед обрывом к морю, мерещилось подобие множившейся фауны. Там очерчивалась роща или рощица, куда она и хотела меня увести, спеша пробежать под скалой, нависавшей над поворотом тропы.

Перебежав, перелезли через колючую проволоку, тотчас скрывшись в зарослях, и я оглянулся назад на тлеющие огоньки, освещавшие пустырь с половиной завалившегося нежилого дома. Все это, впрочем, я различил после, уже приложив к топившейся бане. Обычная баня, таких несчесть, если не протыкала деревянный навес раскаленная докрасна металлическая труба, начинавшая светиться, как стержень в атомном реакторе.