Чтение онлайн

Тут сарджент Базфаз с треском обрушил свой кулак на стол и взглянул на Додсона и Фогга, которые одним кивком выразили восхищение сарджентом и возмущение ответчиком.

— Истица, джентльмены, — продолжал сарджент Базфаз мягким и меланхолическим голосом, — истица — вдова; да, джентльмены, вдова! Покойный мистер Бардль, в течение многих лет пользовавшийся доверием и уважением своего монарха в качестве охранителя его королевских доходов, почти незаметно для себя ушел из этого мира в поисках того покоя, которого никогда не обрести на таможне.

При этом патетическом описании кончины мистера Бардля, наступившей вследствие удара пивной кружкой по голове во время пьяной драки, голос высокоученого сарджента дрогнул, и он с волнением продолжал:

— Незадолго до смерти он запечатлел свой образ и подобие в малютке-сыне. С этим младенцем на руках, с единственным залогом любви покойного таможенного чиновника, миссис Бардль бежала от соблазнов света в тихий приют на Госуэлл-стрит; и здесь в окне своей гостиной она вывесила билетик с надписью: «Меблированные комнаты для одинокого джентльмена. Спросить хозяйку».

Здесь мистер Базфаз приостановился, чтобы дать время присяжным сделать необходимые заметки.

— Даты на нем нет, сэр? — спросил один из них.

— Даты нет, джентльмены, — ответил сарджент Базфаз, — но я могу сказать, что он был выставлен в окне вдовствующей истицы ровно три года тому назад. Я прошу присяжных вникнуть в текст этого документа: «Меблированные комнаты для одинокого джентльмена!» Мнение миссис Бардль о мужчинах, джентльмены, основывалось на продолжительном созерцании неоценимых качеств ее покойного супруга. У нее не было страха, у нее не было сомнений, у нее не было подозрений, — только полное доверие. «Мистер Бардль, — говорила вдова, — мистер Бардль был человеком чести, мистер Бардль был человеком слова, мистер Бардль не был обманщиком, мистер Бардль сам был когда-то одиноким джентльменом; у одинокого джентльмена я и ищу покровительства, помощи, успокоения и утешения; в одиноком джентльмене я всегда буду видеть нечто напоминающее мне, чем был мистер Бардль, когда он впервые овладел моим юным и чистым сердцем; поэтому я сдам свои комнаты только одинокому джентльмену». Действуя под влиянием этого прекрасного и трогательного побуждения (одного из лучших побуждений нашей несовершенной природы, джентльмены), одинокая и безутешная вдова осушила свои слезы, меблировала второй этаж, прижала своего невинного мальчика к материнскому сердцу и вывесила билетик в окне гостиной. Долго ли он там оставался? Нет! Змей был на страже, запал приготовлен, мина закладывалась, сапер и минер делали свое дело. Не провисел билетик и трех дней, джентльмены, как некое существо на двух ногах, со всеми внешними признаками человека, а не чудовища, постучалось в дверь дома миссис Бардль. Оно спросило хозяйку; оно сняло помещение и на следующий же день вступило во владение им. Этим подобием человека был Пиквик — ответчик Пиквик.

Сарджент Базфаз, говоривший с таким увлечением, что лицо его совершенно побагровело, остановился, чтобы перевести дух. Внезапное молчание разбудило мистера Стейрли, который тотчас записал что-то пером, не обмокнутым в чернила, и принял необычайно глубокомысленный вид. Между тем сарджент Базфаз продолжал:

— О существе по имени Пиквик я скажу не много: это сюжет мало привлекательный, а я, джентльмены, не такой человек, и вы, джентльмены, не такие люди, чтобы наслаждаться созерцанием возмутительной бессердечности и систематического злодейства.

При этих словах мистер Пиквик подскочил так сильно, точно в уме его мелькнула мысль броситься на сарджента Базфаза в высоком присутствии суда и закона. Предостерегающий жест Перкера удержал его, и он стал слушать дальше с негодующим видом, составлявшим выразительный контраст с восторженными лицами миссис Клаппинс и миссис Сендерс.

Между тем сарджент Базфаз, спускаясь с высоты нравственного возмущения, на которую сам себя загнал, продолжал:

— Я укажу вам, джентльмены, на то, что в течение двух лет Пиквик постоянно и безвыездно проживал в доме миссис Бардль. Все это время миссис Бардль прислуживала ему, заботилась о его удобствах, стряпала ему, отдавала прачке и чинила его белье, в общем, пользовалась полным доверием жильца. Я укажу вам на то, что он нередко давал ее сынишке полупенсы, а иногда даже шестипенсовики; и я докажу вам с помощью свидетеля, чьи показания моему высокоученому противнику не удастся ни переиначить, ни оспорить, что однажды он погладил малыша по головке и, спросив, выигрывал ли тот в последнее время в шарики, произнес следующие примечательные слова: «Хотел бы ты иметь другого отца?» Я докажу вам, джентльмены, что около года тому назад Пиквик внезапно начал отлучаться из дому на более или менее продолжительные сроки, точно хотел постепенно отдалиться от моей доверительницы; но я также представлю вам доказательство того, что это его решение в то время еще не созрело, или что лучшие чувства (если у него есть лучшие чувства) все еще брали в нем верх, или что очарование и достоинства моей клиентки в какой-то миг превозмогли его вероломство, ибо однажды, вернувшись домой после одной из своих поездок, он ясно, в соответствующих выражениях, сделал ей предложение выйти за него замуж, хотя позаботился предварительно о том, чтобы при их торжественном объяснении не было свидетелей; и я сумею доказать вам, опираясь на показания трех его собственных друзей, — отнюдь не добровольных свидетелей, джентльмены, отнюдь не добровольных свидетелей, — что в то утро они видели, как он держал истицу в объятиях и успокаивал ее волнение нежными словами и ласками.

Эта часть речи высокоученого сарджента произвела на слушателей сильное впечатление. Положив перед собою два небольших клочка бумаги, он продолжал:

— А теперь, джентльмены, еще одно только слово. Передо мною два письма, написанные рукой ответчика, которые стоят многих томов. Они, как ничто другое, раскрывают нравственный облик этого человека. Это не откровенные, пылкие, красноречивые послания. Это хитроумные, заковыристые, двусмысленные сообщения, но, на наше счастье, они говорят больше, чем самый пламенный язык и самые поэтические образы. Прочту вам первое: «У Гэрреуэя, 12 часов. — Дорогая миссис Б. — Отбивные котлеты с томатным соусом. Ваш Пиквик». Джентльмены, что это значит? Отбивные котлеты! Боже правый! С томатным соусом! Джентльмены! Неужели счастье чувствительной и доверчивой женщины может быть вдребезги разбито такими мелкими уловками? Во втором письме даты нет вовсе, что уже само по себе подозрительно. «Дорогая миссис Б. — Я возвращусь домой не ранее завтрашнего утра. Запаздываем». А далее следуют в высшей степени знаменательные слова: «О грелке не беспокойтесь». О грелке! Но, джентльмены, кто же беспокоится о грелке? Где это слыхано, чтобы душевный покой мужчины или женщины нарушался грелкой, которая сама по себе — безобидный, полезный и, добавлю, джентльмены, удобный предмет домашнего обихода? Зачем же нужно было так горячо умолять миссис Бардль, чтобы она не волновалась по поводу грелки, если только под этой грелкой (в чем нет ни малейшего сомнения) не подразумевалось некое потаенное пламя... если за этим не скрывалось какое-то ласковое слово или обращение, принятое в той условной системе переписки, которую так хитро изобрел Пиквик, уже замысливший отступление, и которую я не в состоянии объяснить? А что означает это: «запаздываем»? Вы думаете — карета запаздывает, джентльмены? Нет, по моему мнению, это надо отнести к самому Пиквику, который, вне всякого сомнения, преступно запаздывал во всем этом деле, но чья скорость теперь неожиданно возрастет благодаря вам, джентльмены, так что он не успеет оглянуться, как вылетит в трубу.

Сарджент Базфаз сделал паузу, чтобы посмотреть, не улыбаются ли присяжные его шутке; но поскольку никто, кроме зеленщика, ее не понял, он счел более благоразумным закончить речь в минорных тонах.

— Но довольно об этом, джентльмены, — сказал сарджент Базфаз, — тяжко улыбаться, когда надрывается сердце; больно шутить, когда душа состраждет. Надежды моей доверительницы разбиты, и не будет преувеличением заявить, что она осталась ни с чем. В доме миссис Бардль уныло и тихо; замолк даже голос ребенка: ему не до игры, когда мать плачет; он позабыл о «чижах» и о «чете и нечете»... Но Пиквик, джентльмены... Пиквик, безжалостный разрушитель этого мирного оазиса в пустыне Госуэлл-стрит... Пиквик, представший сегодня перед нами со своим бездушным томатным соусом и грелками, — Пиквик еще поднимает голову с бесстыдной наглостью и безжалостно смотрит на произведенные им разрушения. Возмещение ущерба, джентльмены... солидное возмещение ущерба — вот единственная кара, которой вы можете для него добиться, единственная компенсация, которую вы можете дать моей клиентке. И за этим возмещением она теперь обращается к просвещенным, великодушным, благородным, сердечным, беспристрастным, сострадательным, вдумчивым присяжным, выбранным из ее цивилизованных сограждан.

После этого блестящего заключения мистер сарджент Базфаз сел, а мистер Стейрли проснулся.

— Вызывается Элизабет Клаппинс, — произнес сарджент Базфаз, вставая через минуту с возобновленной энергией.

Ближайший пристав выкликнул Элизабет Таппинс; другой, стоявший на некотором расстоянии, потребовал Элизабет Джапкинс, а третий со всех ног бросился на Кинг-стрит и взывал там к Элизабет Маффинс, пока не охрип.

Между тем миссис Клаппинс соединенными усилиями миссис Бардль, миссис Сендерс, мистера Додсона и мистера Фогга была взгромождена на свидетельскую кафедру; и когда она благополучно утвердилась на верхней ступеньке, миссис Бардль поместилась на нижней с носовым платком и патенами в одной руке и бутылкой, содержащей не менее четверти пинты нюхательной соли, — в другой, готовая ко всяким случайностям. Миссис Сендерс, чьи глаза были прикованы к лицу судьи, стояла возле с огромным зонтом в левой руке и с таким сосредоточенным выражением прижимала большим пальцем правой руки пружину, словно приготовилась раскрыть его по первому знаку.

— Миссис Клаппинс, — начал сарджент Базфаз, — прошу вас, успокойтесь, сударыня.

Разумеется, миссис Клаппинс немедленно разрыдалась.

После нескольких несущественных вопросов мистер Базфаз спросил ее:

— Не припомните ли вы, миссис Клаппинс, как вы в одно памятное июльское утро находились в задней комнате миссис Бардль, когда она прибирала помещение мистера Пиквика?

— Да, милорд, помню, — ответила миссис Клаппинс.

— А что вы делали в этой комнате, сударыня? — поинтересовался маленький судья.

— Милорд и присяжные, — сказала миссис Клаппинс, потупившись, — я не буду вас обманывать...

— И хорошо сделаете, сударыня, — заметил маленький судья.

— Я была там без ведома миссис Бардль; я вышла из дому, чтобы купить картофеля, и вдруг вижу, парадная дверь миссис Бардль не заложена.

— Не... что?! — воскликнул маленький судья.

— Не заперта, милорд, — объяснил сарджент Снаббин.

— Она сказала «не заложена», — возразил с хитрым видом маленький судья.

— Это одно и то же, милорд, — сказал сарджент Снаббин.

Маленький судья посмотрел на него с сомнением и буркнул, что возьмет это на заметку. Миссис Клаппинс продолжала:

— Я заглянула, джентльмены, чтобы только поздороваться, а там уж поднялась по лестнице и вошла в заднюю комнату... В передней комнате, джентльмены, были слышны голоса, и...

— Вы, вероятно, стали подслушивать, миссис Клаппинс? — спросил сарджент Базфаз.

— Прошу прощенья, сэр! — произнесла миссис Клаппинс величественно. — Я не опустилась бы до такого. Голоса были очень громкие, сэр, и они сами проникали мне в уши...