Чтение онлайн

— Рискните, сэр, — ответил Сэм.

Мистер Пиквик разрешил Сэму отлучиться, ибо, пребывая в состоянии возбуждения и беспокойства, он был рад остаться в одиночестве. Выйдя гораздо ранее назначенного часа, Сэм не спеша побрел по направлению к Меншен-Хаусу, где остановился и с философическим спокойствием стал созерцать толпу омнибусных кондукторов и возниц, собиравшихся близ этого знаменитого места, к великому ужасу и замешательству старух, населявших окрестные улицы. Прослонявшись около получаса, Сэм повернул назад и направился к Леднхоллскому рынку, останавливаясь перед каждым предметом, бросавшимся ему в глаза. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он остановился перед окном небольшой писчебумажной лавчонки; но без дальнейших объяснений покажется странным, что лишь только его взгляд упал на одну из красующихся там картинок, как он встрепенулся, со всего маху хлопнул себя по правой ляжке и с пылом воскликнул:

— Если б не это, я бы позабыл, а потом было бы поздно!

Картинка, от которой не мог оторвать глаз Сэм Уэллер, весьма красочно изображала два человеческих сердца, пронзенных стрелою и поджаривающихся на весело пылающем огне. Парочка людоедов в современных костюмах — джентльмен в синем сюртуке и белых панталонах и леди в пурпуровой шубе с зонтиком того же цвета — с голодным блеском в глазах поднималась к этому необычайному жареву по извилистой дорожке, усыпанной песком. Юный срамник, не прикрытый ничем, кроме крыльев, надзирал за стряпней; вдали виднелся шпиль церкви на Ленгхейм-плейс. Все в целом представляло собой «валентинку», каковых «валентинок», как гласило объявление, в лавке имелся большой выбор, причем по сниженной цене — полтора шиллинга за штуку.

— Позабыл бы! Ей-богу, позабыл бы! — повторил Сэм, ныряя в лавку, где тотчас же потребовал самый лучший листок почтовой бумаги с золотым обрезом и хорошо очиненное перо с гарантией от клякс. Дойдя до Леднхоллского рынка, он огляделся и увидел вывеску, на которой было намалевано нечто отдаленно напоминавшее небесно-голубого слона с горбатым носом вместо хобота. Правильно заключив, что это и есть «Синий Боров», он вошел и справился о своем родителе.

— Он будет здесь не раньше чем через три четверти часа, — ответила ему молодая леди, ведавшая в «Синем Борове» хозяйством.

— Отлично, милая, — сказал Сэм. — Будьте добры, мисс, подать мне на девять пенсов грога и чернильницу.

Когда грог и чернильница были доставлены в маленькую гостиную, молодая леди заботливо разбросала угли в камине, чтобы они не сгорели слишком быстро, а Сэм Уэллер уселся за столик и выложил листок с золотым обрезом и остро очиненное перо. Затем старательно исследовал кончик пера, дабы убедиться, что к нему не пристал волосок, вытер стол, чтоб какая-нибудь крошка не попала под бумагу, засучил обшлага, расставил локти и принялся писать.

Для леди и джентльменов, не имеющих привычки упражняться в каллиграфии, написать письмо — не очень легкая задача; в таких случаях всегда считается необходимым склонить голову на левое плечо, так чтобы глаза находились, по возможности, на одном уровне с бумагой, и, следя сбоку за тем, как рука выводит закорючки, вырисовывать точно такие же высунутым языком. Хотя эти движения, бесспорно, исключительно помогают оригинальному творчеству, они в известной степени замедляют процесс писания, и Сэм незаметно для себя провел полных полтора часа за составлением небольшого послания, стирая мизинцем неудавшиеся буквы и ставя на их место новые, которые приходилось обводить по нескольку раз, чтобы их можно было разобрать на фоне старых клякс, как вдруг дверь открылась и вошел его родитель.

— Здорово, Сэмми, — приветствовал сына отец.

— Здорово, мой сизый голубь, — приветствовал отца сын, положив на стол перо. — Каков последний мачехин бюллетень?

— Ночь миссис Веллер провела спокойно, с утра необыкновенно несговорчива и неприятна. Сказанное удостоверил: Веллер, эсквайр, старший. Вот последний бюллетень, Сэмми, — сказал мистер Уэллер, разматывая шарф.

— Никакого улучшения? — спросил Сэм.

— Все симптомы угрожающие, — ответил отец, качая головой. — Но что это ты делаешь? Ученье и труд, так, Сэмми?

— Я закончил, — произнес Сэм с легким смущением. — Я писал.

— Вижу, — отозвался мистер Уэллер. — Надеюсь, не молоденькой женщине?

— Отрицать бесполезно, — сказал Сэм. — Это «валентинка».

— Что?! — воскликнул мистер Уэллер, которого это слово явно повергло в ужас.

— «Валентинка», — повторил Сэм.

— Эх, Сэмивел, Сэмивел! — проговорил мистер Уэллер с укором. — Не ожидал этого от тебя. После того, как твой отец поплатился за свои дурные наклонности; после всего, что я толковал тебе об этом; после того, что ты видел, побывав в обществе своей мачехи! Я-то думал — это моральный урок, которого человек не забудет до конца дней своих! Не ожидал этого от тебя, Сэмми, не ожидал!

Добрый старик был сокрушен. Он поднес бокал Сэма к губам и проглотил его содержимое.

— Ну что? Полегчало? — спросил Сэм.

— Ничего, Сэмми, — ответил мистер Уэллер. — Это мучительное испытание для меня в мои-то годы, но я достаточно тверд, вот единственное утешение, как сказал старый индюк, когда фермер пригрозил зарезать его и свезти в Лондон на рынок.

— В чем же испытание? — полюбопытствовал Сэм.

— Видеть тебя женатым, Сэмми... Видеть тебя одураченной жертвой, воображающей в своей наивности, что все обстоит как нельзя лучше, — изрек мистер Уэллер. — Это жестокое испытание для отцовских чувств, так-то, Сэмми!

— Вздор! — сказал Сэм. — Я еще не собираюсь жениться... не расстраивайся. Ты, кажется, в таких делах дока. Закажи трубку, и я прочитаю тебе письмо.

— Валяй! — согласился мистер Уэллер.

Сэм обмакнул перо в чернила на случай какой-либо поправки и театральным тоном начал:

— «Прекрасное...»

— Стоп! — прервал его мистер Уэллер и позвонил. — Двойную порцию неизменного, милая.

— Слушаю, сэр! — откликнулась девушка, которая с поразительной быстротой появилась, исчезла, вернулась и опять исчезла.

— Похоже, они здесь знают твои приемы, — заметил Сэм.

— Да, — ответил отец. — Я сюда захаживал в свое время. Продолжай, Сэм.

— «Прекрасное создание...», — повторил Сэм.

— Это стихи? — перебил отец.

— Нет, нет! — разуверил его Сэм.

— Рад слышать, — сказал мистер Уэллер. — Стихи — это неестественно; никто не говорит стихами, кроме бидла, когда он является за святочным ящичком, да ярлыков уорреновской ваксы и ролендовского масла. Никогда не опускайся до стихов, мой милый. Давай сначала, Сэм!

— «Прекрасное создание, я чувствую себя контуженным...»

— Это не годится, — заметил мистер Уэллер, вынимая трубку изо рта.

— Нет, не «контуженным», а «сконфуженным», — уточнил Сэм, поднося письмо к свету. — Здесь клякса. «Я чувствую себя сконфуженным и совершенно оду...» Забыл, какое тут слово, — сказал Сэм, почесывая голову пером в тщетной попытке припомнить.

— А почему ты не посмотришь, что там написано? — поинтересовался мистер Уэллер.

— Я смотрю, — ответил Сэм, — но здесь опять клякса. «О», «д», «р».