Чтение онлайн

Остановил кассету. Ничего такого в разговоре не нашел. Задумался… Ведь я тоже терпеть не могу молоко. Мои родители никогда меня не заставляли его пить.

Я рос в семье микробиологов. Часто в детстве болтался у них в лаборатории. Папа и мама были сиротами. Присматривать за мной было некому, иногда просили соседку Нюсю по коммунальной квартире. Нюся была одинокая женщина, судьбы ее я не знаю. Самое противное для меня то, что она охотно соглашалась и уводила меня в свою комнату, пахнущую нафталином и овечьей шерстью. Так я скрашивал ее одиночество. Но мне с ней было скучно, все время она пыталась меня накормить, читала неинтересные сказки, заставляла искать укатившийся клубок с пряжей.

Каждое утро я устраивал истерику родителям, выбегал в коридор, садился у входной двери и громко рыдал. Иногда мой примитивный план срабатывал. Родительское сердце не выдерживало слез и соплей и меня брали с собой. Вот это была настоящая радость! Работали они вдвоем, мне тоже позволялось похимичить. Отец выдавал мне пробирки, ставил маленький ковшик с водой, мне давалось задание заполнить стекляшки до половины сахаром, содой, солью и потом разбавить водой. Взболтать тщательно, и как только содержимое полностью растворялось, я получал похвалу.

«Вовочка, ты просто алхимик, точно станешь знаменитым ученым», – говорил отец. Моей радости не было предела. Любил и люблю похвалу до сих пор.

Ну вот, это старость – опять воспоминания уносят меня в детство. Когда мне исполнилось семь лет, я, как и все мои сверстники, отправился в школу. Вот тогда по-настоящему наступила скукотища, даже Нюся не шла ни в какое сравнение. Душные классы, строгие учителя, двойки… Время пролетело быстро; наконец-то пришел долгожданный выпускной, аттестат, и на этом мое детство закончилось. На семейном совете решили, что я буду поступать в мединститут. Курс микробиологии, затем закрытая кафедра, и жизнь моя потекла… Друзей у меня было немного: Витька и Толька, еще со школьной скамьи. Их родители тоже занимались наукой. Наши ученые родители дружили, часто собирались у нас дома, любили отмечать существующие и придуманные праздники. Один из них назывался «День опавшей листвы», который отмечался осенью. Мы, три товарища, как всегда, были предоставлены сами себе и доставляли немало хлопот родителям, потому что ни одна игра не заканчивалась благополучно. Так получилось, что друзья по гулянкам родителей, ребята, тоже поступили в хорошие ВУЗы. Первые месяцы института созванивались, а потом учеба стала отнимать почти все время. Так пути наши разошлись.

Все, на сегодня воспоминаний достаточно. Пойду домой, надо лечь пораньше, завтра предстоит колдовать над пробирками.

Проснулся в 5:00. Зарядка в постели: поднял руки вверх, вращая кистями, что чем-то напоминало танцующую грузинку, затем несколько раз повернул голову направо, налево. Вот, собственно, и вся физзарядка. Контрастный душ, завтрак, оделся – и на работу.

Распахнул тяжелую дверь клиники, почувствовал определенные запахи, которые указывали на мой второй дом. Я решил прямиком направиться в бокс. Вчера всю ночь дежурил Зельц. Я открыл бесшумно дверь, увидел привычную картину дежурства коллеги. Игорь Семенович спал на кушетке, тихо похрапывая. Девушка лежала неподвижно, что-то, как всегда, бормотала, и этот дуэт записывал дистанфон. Приподняв простыню и осмотрев Венеру, обнаружил, что пятна в виде звездочек побледнели. Снял повязку, и мне на секунду показалось, что она меня видит: зрачки расширились, зеленая роговица потемнела и глаза налились черным цветом. «Саквояж, саквояж, саквояж», – все громче и громче повторяла она. На кушетке появилось движение; Зельц приподнялся, громко зевнул, протер глаза, достал из нагрудного кармана очки, дрожащими руками пристроил их поудобней на переносице.

– Доброе утро Вам.

– И Вам.

– Никак наша леди в путешествие собралась, саквояж забыла на перроне, – посмеиваясь, Зельц начал хрустеть пальцами.

Эта привычка меня раздражала, и я покинул бокс. Вернувшись на свое рабочее место, сделал обычный ежеутренний звонок и стал обдумывать дальнейший план работы. Надо же, про саквояж знает!.. Эту багажную принадлежность я ненавидел.

Разбитый фонарь дребезжал от ветра. Ощущение промозглости и холодного воздуха не прибавляло настроения. Вокруг кромешная тьма. Благо, часы мои с неоновыми стрелками – подарок учителя за мое усердие – показывали 2:20. Вот уже на десять минут опаздывал водитель.

На железнодорожной станции, если ее можно так назвать, было пустынно. Небольшое строение из бревен напоминало избушку лесничего. Поезд, на котором я добирался до этой глуши, остановился на две минуты. Кроме меня из вагона вышли несколько пассажиров, которые вскоре растворились в темноте. Прибыл я в эту деревню по поручению профессора. Почему выбрал именно эту местность, он мне не объяснил. Мне велено выполнить свою работу и вернуться в Москву через несколько дней.

Я – молодой микробиолог, подающий надежды. Так, во всяком случае, считает мой учитель – профессор микробиологии Владимир Яковлевич Устинов. Светило науки. Между коллегами его принято называть «ВЯ». Прозвище короткое, но полностью ему соответствует. Привычка профессора подходить со спины и делать «ЦУ», бормоча на ухо. На практических занятиях всегда выделял меня, вот и на этот раз поручил мне изготовить 20 пробирок с вакциной от пневмонии. И отправил на вакцинацию в захолустье, инструкцию я должен получить по прибытии. Я уже начал думать, что про меня забыли, как вдруг из темноты послышался гул мотора. Молодой парень лет двадцати четырех выскочил из грузовика и, покашливая в кулак, начал извиняться.

– Здрасте, прошу прощения, задержался маненько. Меня Федором кличут, будем знакомы.

– Владимир, – я протянул ему руку, он вытер ладонь о правую штанину и сжал мою руку, сила чувствовалась в этом парне.

– Машина заглохла по дороге, цельный день мотаюсь туды-сюды, одна машина в округе, – оправдывался Федор.

Мы сели в машину и помчались по колдобинам. Я плотно прижал к себе термоконтейнер, боялся, что в любую минуту он может вылететь через лобовое стекло.

– Василь Степаныч наказал везти вас к тетке Авдотье. Небось, пирогов уже напекла, поди дожидаться старуха гостя.

Через минут пять вдалеке появился мерцающий огонек из окна.

– Вот вам туды, где лампадка светит.

«Ну слава Богу, сейчас завалюсь спать», – заранее мечтал. Федя заглушил мотор. Вышли из машины и стали пробираться через заросли – тропинки не наблюдалось. Войдя в дом через сени, мы попали на кухню. В левом углу находилась печь, чисто выбеленная, в правом – окно с горящей лампадкой и небольшой деревянный стол с двумя табуретками. На столе стоял таз, накрытый полотенцем, на стене – несколько деревянных полок из неотесанных досок, полностью заставленных банками, – вот, пожалуй, и все, что сразу зафиксировали мои глаза.

– Здрасте Вам. Я – Авдотья Лукинична.

Передо мной стояла худощавая, невысокого роста пожилая женщина с большими голубыми глазами. Ее пристальный взгляд смущал меня: она смотрела на меня, как будто изучала музейный экспонат. Белоснежный платок на голове подчеркивал плавный овал ее лица. «В молодости явно слыла красавицей», – подумал я.

– Володя. Очень приятно познакомиться.

– Знам, знам, как звуть, когда пачпорт развернуть, – смеясь, проговорил Федя.

– Ты давай, Лукинична, принимай жильца как положено! Черный кот, лежавший возле печи, вытянулся и зашипел.

– Чаво горлопанишь, окаянный, опять Ваську напугал! Иди с Богом, Иванова дудка. Авдотья развернула Федю и выпроводила из дому.

В избе пахло чистотой и пирогами. Тишину нарушил звук мотора отъезжающей машины. Через пять минут все стихло. Авдотья вернулась.

– Не обращайте внимания, быват, что-то находит на няво. Может, руки хотите помыть с дороги? Умывальник в сенях, полотенце на крючке чистое. Нужник за домом. Пройдемте, покажу покои.

Мы вошли в небольшую комнатку. Лампадка, стоявшая на сундуке, давала слабый свет, дуло из окна, фитиль танцевал под лампой, искажая наши тени. Справа находилось мое временное ложе – железная двухспальная кровать с высокой периной и многочисленными подушками, выстроенными в ряд. В левом углу висели иконы. Авдотья перекрестилась и поклонилась им.

– Вы верующая, Авдотья Лукинична?

– Глупый вопрос задаете, конешно, веруща, иль подумали, образа для красоты повесила? А вы небось атестат?