Чтение онлайн

«Правда, но нескоро, ничаво они не понимают».

Гаша затворила двери на засов и стала мне рассказывать:

«Слава Богу, родители мои были запасливые, жизнью наученные. Схрон у них остался в подполе, бывало, тятька со двора меня кличет: «Иди, Гашка, в избу», да так строго, сразу знала, для чаво: придется в щель лезть, вынимать штось или добавлять. Матери твоей не доверяли, больно болтлива была. Тятька наказывал: «Смотри у мене, язык прикуси, а то шкуру спущу!»» Гаша отшвырнула половицу, зажгла лампадку, и мы спустилися по лестнице вниз. Вонища от гнилой картопли – дышать тяжко. «Ты нос прижми пальцами, ртом дыши», – сказала тетка. Поставила лампадку и начала снимать по левой стороне с полок разную утварь: глиняные горшки, чугунки, наполненные травой, сушеной клюквой, горохом, корзинки, ящик с гнилой картоплей. «Картопля гнилая, Дотька, – это для отвода глаз, штобы любопытным неповадно было». Сняла две нижние полки и стала бить в земляной угол, кусок отвалился и показалась деревянная ручка, она толкнула ее, и дверца открылась. «Ты полезай туды ногами, а я табе посвечу». Пролезла туды, встала во весь рост, а там цельный погреб, тоже с полками. «Дотя, возьми корзинку и набери всяво с каждого ящика по чуть-чуть». Набрала полную корзину, тетке просунула, а потом сама вылезла. «Ты иди наверх, а мне надо щель замазать и все обратно примастырить». Поднялася Гаша веселая: «Ну што, Дотька, проживем! Чаво в подполе видала?»

«Гав, гав, гав», – я ей в ответ. «Молодец, девка», – погладила мене по голове».

Семена для посадки, сушеные яблоки для компоту, грибы для супа – все у нас было для пропитания. Голодовать не пришлося. Да и лес кормил тоже.

– Школу посещали?

– Нет, конешно, гавкающих не беруть. В колгоспе была школа при сельсовете. Я табе рассказывала, тетка умна была, грамоте обучена, до ста считать умела, а больше и не к чему знать. Она меня выучила. Бывало, говорит: «Возьми горох в жменю да пересчитай каждую – боле ста не выйдет». А лучше всяво мешками считать – так тятька мой говорил. Чересчур умна была. Читать и писать тоже мене выучила. Я вот почти весь молитвенник по памяти знаю, ни одна школа не выучит. Меньше знашь – меньше нагрешишь. Все грехи от большого знания. Это как дети – рождаются безгрешными созданиями, а потом к старости в землю смотрять, всю жизнь грехи на горбу носять.

– Комиссия вас больше не посещала?

– А как же без них, через год опять пожаловали, тольки другие уже. Мол, как поживаете? Тетка моя покажет на пустой стол и говорит: «Угощайтесь, гости дорогие, откушайте, не обижайте сирот. Дотька, принеси киселю с печи, тольки наварила».

Я сняла пустое ведро с печи – и на стол. Долго не задержалися. Вышли из избы, председатель покрутил пальцем у виска, так мы их и проводили взглядом из окошка.

Потом председатель стал наведываться, слух прошел, а все из-за Леньки-дурака. Нога гнить стала у няво, на доску с ржавыми гвоздями упал, малой еще был совсем. Марфа прибежала к нам, руками машет, в избу к сабе кличет. Вона, изба ихня прям напротив нашей стоить. – Авдотья приподняла голову и махнула подбородком в сторону окна. – Мы в чем были, так и побегли к ним. Ленька весь в бреду, нога краснущая, опухла, на бревно стала схожая. Тетка отвар заварила, поила и примочки три раза на день меняла. Считай, три недели прошло, Ленька охлял, рана затянулася, тольки недоразвита нога почему-то осталася, прихрамыват маненько. Вот молва и пошла об чудо-исцелении. Приперся председатель, весь скрюченный, поясницу свело, так тетка мазь-вонючку замешала и велела три раза на день ею мазаться. Поправился председатель, принес кило пшена в благодарность, посля комиссии не было.

Колгоспники стали наведываться, хто кружечку мукички принесет, хто пару картопель. Гаша не отказывалася, все какое пропитание… Вишь, к дуракам лечиться ходили и меня тетка всяму выучила. Глянь, три полки: верхняя лечит от головы до плеч, средня – от плеч до ног, а третья – все конечности.

– Банки у Вас не подписанные, не боитесь перепутать?

– Каждый порошочек свой запах и цвет имеет, как тут перепуташ.

– Да Вы просто алхимик, Авдотья Лукинична!

– Не знам таких слов. Знахаркою мене прозывают. Так вот к чему весь рассказ веду.

Было мне годков двадцать четыре. Аграфена как год преставилась. Тоска на мене напала. Все днем и нощно реву. Савсем одинешенька на всем белом свете, жалко сабе стало. Захворала савсем. Видеть Гашу начала, как наяву. Уж я и молитвы читала и просила ее не появляться, а она не отступается, подойдет, бывало, ко мне и на ухо шепчет: «Напеки пирогов, так я уже соскучилася». На третий день попросила Леньку, штобы на Звезде отвез к председателю. Не отказал. Захожу в сельсовет, а тама уже новый председатель сидит: «Заходите, Авдотья. Мол, с чем пожаловала. Меня Василием Степанычем зовут». «Откудова имя мое знаете? – спросила яво. Он мне:

«Положено все про свой народ знать!» Говорю ему: «Лекарь мне нужен, голова плохая стала». А он: «Так ты везучая, Авдотья, завтра лекарь приезжает, отправим к табе на постой. Говорят, ты мастерица по выпечке, самые вкусные пироги печешь. Зайди в сельмаг, возьми што надо, запиши на мое имя, вот записку от меня передай. Ну давай, иди готовься гостя встречать, к двум часам ночи появится». Я говорю: «Часов нету у мене, што ж мне, всю ночь окно сторожить?». Он в ответ: «Организуем и часы табе».

Выбежала как ошпаренная, слезы текут ручьем. Так обидно стало. Я про болячку свою, а он про пироги, ирод. Мужика в дом поселят – срам какой! Ну, ничаво тут не поделашь…

– Так зачем лекарь приезжал?

– Ты меня не торопи, если хошь дослушать. Отвез меня Ленька до дому с товаром, в избу зашла – так и ахнула, тетку уже не видала, тольки пыль и грязь кругом. Принялась избу намывать, скакала по избе как ужалена, а еще пироги напечь, в обчем, к вечеру управилася. В избе чисто и на душе хорошо. Сама выкупалася, чистое надела и села возле окна с пирогами гостя ждать. Ночь уже на дворе, слышу: «му-му» – корову заводят к Марфе во двор. Вот табе еще новости! За какие такие коврижки им скотину, а мне постояльца? Ведь не разрешали нам на подворье скотину держать. Звезду старый председатель еще жеребенком пригнал к Леньке, а как лошадка подросла, выделил ему телегу – хромоту, наверное, пожалел. Так вот, слушай дальше. Сижу я, значит, все время в окошко выглядываю, уж давно месяц в небе, а постояльца все нет. Через некоторое время слышу – Ленькина телега скрипит. Разозлилась на няво, вот шалопай, скольки раз просила колеса смазать, цельный день в ушах звенит после езды с ним. Так и есть, Ленька с лекарем прибыли. Уткнулась в окно разглядеть постояльца, чуть нос сабе не сломала. Затрясло мене от волнения. Ленька Звезду привязал, смотрю – идут, толком ничаво не видать, темень на дворе. Я от окна отпрянула, спину выпрямила, жду появления, сердечко тук-тук-тук, так и хочет выпрыгнуть наружу. В сенях дверь хлопнула, ну вот, сейчас зайдуть. Зашли, Ленька такой важный, расхорохорился. «Дотька, принимай гостя», – да так громко сказал, зараза. Я привстала. «Владимир», – сказал и протянул мне руку. Я обхватила ее двумя руками и начала трясти. «Авдотьей меня кличут», – сказала. Какой красавец, подумала я, и одет не по-нашенски. Высокий, зубы белющие, глаза зеленые-зеленые, а волосы как смоль.

«Располагайтесь, будьте добры», – и показала на табурет. На Леньку зыркнула – и яво как водой смыло. «Чаю хотите?». «Да нет, я не голоден». Вежливый такой, обрадовалася. Ну, обстановка все така же. Все показала, как и табе. Спать легла на улице, днем вытащила теткину кровать и поставила под яблонею: боязно с мужиком в избе спать. С тех пор там кровать и стоит.

Лето стояло на дворе, звезды светят ярко, все не могла заснуть, одни глаза яво вспоминала. Уже светать начало, тольки тогда и заснула. Вот и пришла ко мне любовь нежданно-негаданно. Ленька пришкандыбал с банкой молока и стал шептать на ухо: «Степаныч приказал удоем с тобой делиться, а то отымет корову. Ты буди лекаря, по делам ехать надо». Я яму: «Да иди ты уже отседова, во дворе подождешь». Ленька мне: «Да сам знаю, командирша выискалася». Дверей нету, одна завеса, тут он и проснулся от Ленькиного шепота.

Вышел он, как тольки што наутюженный, с саквояжиком в руке. Улыбается мне: «Доброе утро. Я уже давно не сплю, успел пирогов ваших отведать. Вкусно готовите, Дотя, можно я Вас так буду называть?». «Зовите, как Вам нравится», – ответила, а он: «Ну, до вечера, Дотя».

Уезжал каждое утро и возвращался к вечеру. Стряпала да обстирывала, он на мене никакова внимания не обращал. Как приедет, покушает, а потом в тетрадку все пишет, пишет. Заглянула раз тайком – там буквы, цифры одни, ничаво не могла разобрать.

В один вечер вернулся пораньше, довольный такой, и говорит: «Ну что, Дотя, скоро съезжать буду», а мое сердечко так заныло, радость прям какую мне принес. Видимо, подметил, што я в лице переменилась. «Не грусти, возможно, я вернусь в ближайшее время. Давай, Дотя, пообедаем вместе». Ну, опосля такова приглашения голова моя савсем кругом пошла, быстро стала накрывать на стол. В обчем, сели мы друг против друга, я все смотрю на Володю, глаз не могу оторвать. Предложил выпить, достал бутылку из саквояжика, цветом на чай похожую. «Да вообче-то непьюща», – сказала. «Ничего, иногда даже полезно, это я вам как доктор говорю. Сегодня у меня особенный день. Одному пить не хочется». «Ну если маненько, то ладно». Поставила стаканы, он налил – запах, как от раздавленного клопа, я закрыла нос пальцами и выпила. Он засмеялся: «Какая Вы смешная, Дотя». Ну, тут меня и понесло:

«Расскажите про семью свою, про мамку, про тятьку». Он мене поправлят: «О маме, о папе». Мы привыкшие так гутарить, народ в колгоспе отовсюду здеся. Все по-своему лепечут. Рассказал, как дружно жили, как елку на Новый Год рядили, интересно мне все было слушать.

Ну вот. Посетил меня грех. Задумала влюбить в сабе. К тетке добрая половина женщин переходила за энтим отваром.

«Лошадина прыть» называтся. Бабам отвар отдавала и приговаривала: «Будет любить, на другу юбку не глядить». Заинтересовалася, стала тетку пытать, что за сила така. Она мне отвечат: «Детей стругать помогат. Рано табе еще про это знать». На будуще смотри, тольки мужик под подол полезет, сразу дитятю в нем принесешь». «Да не будет такова никогда».