Посол эмира
Шрифт:
По прерывистому дыханию Бачаи Сакао, по лихорадочному блеску его глаз и по голосу, в котором слышались и обида, и гнев, и какая-то лишенная определенного адреса мстительность, — по всему этому нетрудно было судить, что в душе этого человека скопилось немало горечи и отчаяния, и именно нам, первым встречным, он решил выплеснуть все это, высказать то, что отравляло его жизнь. Однако в злобе своей он был столь слеп, столь жесток к людям, ни в чем перед ним не повинным, что не вызывал сочувствия. И потому, выслушав его, посол не сказал ни слова — стоит ли, в самом деле, вступать в спор с разбойником, причиняющим людям столько зла? Стоит ли подливать масла в огонь его неправедного гнева? Я же все-таки надеялся хоть немного отрезвить его, сбить с него спесь, и спросил:
— Итак, ты уверен, что если англичане тебя поддержат, ты тоже можешь стать эмиром?
— С их помощью смог бы стать и эмиром эмиров! — воскликнул Бачаи Сакао, вскочил на ноги и схватил свою плетку. — И тогда вы все будете ползать передо мною на коленях, будете молиться за меня и целовать подол моих одежд!
Это было смешно, но я сдержал себя, не рассмеялся, опасаясь, что этот головорез может окончательно рассвирепеть и тогда натворит бог знает что. Да и посол дал мне глазами понять, что лучше не связываться с этим Бачаи Сакао, бог с ним… Постояв несколько мгновений словно в нерешительности, Бачаи Сакао властно бросил ахуну:
— Пошли!
И мигом покинул пещеру.
Сейчас уже я мог бы хохотать, не сдерживая себя. Но мне почему-то не хотелось смеяться. Мне стало грустно.
Пройдут годы… Судьба вновь сведет капитана Равшана с Бачаи Сакао, но теперь уже совсем в иной обстановке, совсем при иных обстоятельствах. И властолюбивые бредни, казавшиеся тогда, в пещере, такими нелепыми и смешными, — разбойник мечтает стать эмиром! — эти бредни обернутся реальностью. Да, не пройдет и десяти лет, как Бачаи Сакао свергнет Амануллу-хана и сам взойдет на престол!
Казалось бы, уму непостижимо! Казалось бы, даже ирония судьбы имеет свои границы!
Нет, не имеет… В жизни случается и такое, чего ни один провидец, ни один мудрец не мог бы предсказать. А уж допустить мысль, что разбойник станет эмиром, наречет себя именем Хабибулла и вместо грязной чалмы наденет на свою голову драгоценную корону, — допустить такое не мог бы даже безумец, живущий в мире фантастических видений.
И тем не менее именитые ахуны — наставники аллаха на земле — и муллы с Кораном в руках в какой-то день, низко кланяясь Бачаи Сакао, благословят его на властвование, потому что, как сказал однажды он сам, каждый палец в отдельности слаб, но если сжать все пальцы в кулак… Да, не напрасно он тогда возвеличивал силу и влияние англичан! Он сумел не только втереться в доверие к английским разведчикам — мастерам дворцовых переворотов, но с их помощью овладеть престолом! Конечно, англичане и сами понимали, что Бачаи — всего лишь головорез и править государством он не сумеет. Но тем настойчивее они напяливали на его голову корону; они понимали, что чем более беспомощным окажется эмир, тем более послушным орудием в их руках он будет. На безрыбье, как говорится, и рак — рыба, и в качестве такого рака Бачаи Сакао устраивал англичан. Тем более что им нужно было любой ценой избавиться от мятежного Амануллы-хана.
Однако царствование разбойника-эмира продлилось менее девяти месяцев. Массовые жестокие расправы, массовые аресты и преследования завершатся однажды тем, что Бачаи Сакао будет повешен на виду у всего народа, и тем самым окажется перевернутой еще одна черная страница истории Афганистана.
3
Итак, мы подъехали к Мазари-Шарифу. Как оказалось, народ заранее знал о нашем прибытии, и мы двигались по многолюдным улицам, нас встречали возбужденные толпы, покинувшие свои дома ради столь редкого события. Действительно, никто бы не мог сказать, когда еще из Кабула в Россию отправлялся столь торжественный караван!
Мазари-Шариф почти вплотную прилегал к границе, дорога к очередной нашей ночевке пролегала между ним и Термезом, который был в руках большевиков. Таким образом, именно в Термезе должна была состояться наша первая встреча с представителями Советского правительства. А в Мазари-Шарифе нам предстояло лишь пообедать и, немного передохнув, двинуться дальше.
Такая поспешность не была случайной. В последнее время город был буквально наводнен беженцами из России, главным образом ханами, сановными людьми, ахунами, муллами… Большевики были их лютыми врагами, и они молили аллаха о крахе большевистского режима. Легко понять, что наша миссия не могла прийтись этим беженцам по душе, мы могли ожидать и нежелательных встреч, и провокационных вопросов, и клеветы, и шантажа, чего угодно, только не спокойного отдыха перед дальней дорогой. И потому даже во время этой короткой остановки в городе посол советовал нам никуда не отлучаться.
Но я все же вынужден был отколоться от своих товарищей, потому что в Мазари-Шарифе мне надлежало встретиться с людьми Эмерсона.
Я бродил по улицам города, заходил в лавки, озирался по сторонам, но никто и не пытался приблизиться ко мне, заговорить, и взгляд мой не остановился ни на одном сколько-нибудь подозрительном человеке. Что ж, тем лучше! И в полдень мы покинули Мазари-Шариф и стали подгонять коней, надеясь до темноты прибыть на ночлег в одно узбекское селение.
Погода была отличная, после короткого, но щедрого ливня природа благоухала такой свежестью, что каждый вдох радовал и гнал усталость, а изумрудная зелень омытых листьев ласкала глаз.
Ближе к закату мы оказались у широкого брода. По ту сторону стоял огромный карагач с кроной, подобной куполу, а рядом — множество молодых деревьев.
Видно, под этим деревом-куполом отдыхал после долгого пути не один путник. Об этом говорили сложенные из камней небольшие очаги; один из них и сейчас дымился; кумганы, пиалы, клочки от разорванной одежды — все свидетельствовало о недавнем присутствии людей.
Мы напоили лошадей и приблизились к мощному дереву, но не успели расположиться на отдых, как услышали чей-то глухой, сдавленный стоп. Озираясь по сторонам, мы прислушались. Стон повторился еще и еще раз, и тогда посол первым направился к засохшему дереву с уродливо обломанными ветвями. Мы поспешили следом.
К стволу этого умершего дерева был накрепко привязан какой-то чернобородый ширококостный мужчина с непокрытой головой, босыми ногами и кляпом во рту. Человек едва дышал. Его рваная рубаха открывала волосатый потный живот. На земле валялись какие-то книги. Мы застыли пораженные неожиданным зрелищем, и, заметив нашу растерянность, посол крикнул:
— Чего стоите? Быстро освободите его!
Мы с Ахмедом рванулись к незнакомцу, я вырвал из его рта кляп, Ахмед перерезал толстую веревку, которой было обвито тело, и тут же мужчина стал тяжело оседать на землю — он потерял сознание.
Посол быстро снял с себя халат, скатал его и подложил под голову мужчины, я побежал за водой. Склонившись над несчастным, посол стал уговаривать его сделать хоть глоток и несколько раз спросил:
— Кто вы? Вы меня слышите? Кто вы? Постарайтесь открыть глаза…
Чернобородый не реагировал. Дыхание его было тяжелым и прерывистым, глаза закрыты.
Я стал рассматривать валявшиеся на земле книги. Первая оказалась Кораном. Я приложил его к лицу и взял другую. Это был «Касыдат аль-бурда». Потом я увидел «Китап аль-хамсах», «Рисалат аль-гуфран» — редкие книги на арабском языке, говорящие о том, что перед нами какой-то интересный, образованный человек.
В это время прибежали джигиты и сообщили, что обнаружили еще двух привязанных к деревьям людей.
— Освободите их! — приказал посол, все еще не отходивший от лежавшего на земле бородача.
Тот наконец, стуча зубами о край кружки, сумел сделать несколько глотков, с трудом поднял тяжелые веки и мутным взглядом посмотрел на посла, рукой поддерживавшего его голову.
— Кто вы? — вновь спросил посол, и на этот раз не впустую.
Тяжело дыша, незнакомец с опаской глянул на Мухаммеда Вали-хана, потом на меня, и каким-то сдавленным голосом, в котором слышался страх, заговорил: