Чтение онлайн

Спала всего минут двадцать.

Только-только начала задремывать, как медсестра по имени Андреа явилась проверять мои показатели. Давление, пульс, температура и «у вас что-нибудь болит? Оцените свою боль по десятибалльной шкале»… Богом клянусь, как только отсюда выберусь, никто от меня не услышит ни слова жалобы на постельный режим. Никакого нытья про недосып! Ни одного худого слова о том, что мне снова надо лежать на левом боку! Я и не подозревала, до чего мне раньше было хорошо. Больницы — выше сил человеческих.

Монитор вселяет в меня страх. В темноте не могу отвести от него глаз. Каждый раз, когда зеленая цифра сменяется на меньшую, я холодею от ужаса.

Только что пульс ребенка резко упал. Я услышала, как он замедлился (тук-тук, тук… тук…), и в панике нажала кнопку вызова. Появилась Андреа и терпеливо, как капризному ребенку, объяснила, что она следит за моим монитором со своего поста.

— Показания не очень, но не катастрофические, — заметила она с легким ирландским акцентом. Клятвенно пообещала, если пульс опасно снизится, тут же прибежать и уложить меня так, чтобы ребенок соскользнул с пуповины. Но по-моему, она переоценивает свои возможности. А вдруг в нужный для меня момент ее вызовет мама тройняшек из палаты 027? Невзирая на уговоры Андреа, я на полную катушку врубила звук монитора, чтоб следить за пульсом ребенка, не поворачиваясь лицом к экрану. Я его мама, я должна его уберечь.

Лежу в темноте и слушаю стук его сердечка. Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

И он в темноте слушает мое сердце. Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Меньше чем сутки назад я была дома. Тридцать шесть часов назад со мной была Дженни. Невероятно. Кажется, я уже целую вечность в этой больнице. Жизнь съежилась до размеров комнатушки с попискивающим монитором и с узенькой железной кроватью, на которой покоится мой огромный бледный живот.

Около восьми принесли завтрак. Должно быть, у меня едет крыша: я с телячьим восторгом накинулась на резиновый омлет и пакетик суперпастеризованного молока. С содержимым подноса разделалась в пять минут. Единственное мое оправдание: я очень голодная беременная женщина.

В тот момент, когда я, со вздохом сожаления отставив пустую тарелку, облизывала вилку, в палату вошел молоденький стажер с круглой бритой головой. Просмотрел распечатку данных монитора, пожал плечами:

— Совсем неплохо. Всего один период замедления ритма, после чего сердце ребенка снова набрало обороты, и довольно скоро. Это обнадеживает. — И вскользь обронил, уже направляясь в палату 27 к матери тройняшек: — Через несколько дней выпишем.

Разинув рот, я смотрела ему вслед. Всю ночь напролет я воображала всякие ужасы про своего малыша — смерть, психическую неполноценность, полную инвалидность, — а, оказывается, все «совсем неплохо». Какое счастье! Скорей позвонить Тому, поделиться хорошей новостью. Он обещал вырваться днем на часок, побыть со мной, и был страшно горд собственной смекалкой. «Это очень, очень непросто, Кью, но я объяснил Филу, старшему партнеру, с которым мы работаем над той сделкой, что для тебя это очень важно». И самое малое, что ты можешь сделать, подумала я. Партнер-шмартнер! Мне надо, чтобы кто-то держал меня за руку.

Десять минут назад в палату влетел некто, назвавшийся «дежурным врачом». Прежде чем я успела сообразить, что происходит, мои колени уже смотрели в потолок и незнакомец копался во мне с помощью чего-то, походившего на острую серебряную вилку. Спустя пять весьма неприятных, чтобы не сказать мучительных, минут странный человек стянул резиновые, смутно-сексуальные перчатки и без обиняков объявил, что состояние ребенка «не вызывает у него уверенности». В отличие от бодрого стажера, лично он «разделяет мнение доктора Вейнберг, что в период активности ребенок пережимает пуповину». И лично он «настаивает на продолжении пристального контроля». Перед уходом доктор извлек из кармана белейшего, внушающего священный трепет халата буклет с красноречивым названием «Лечение стероидами».

— Если мы придем к выводу, что внутриутробное развитие ребенка протекает неудовлетворительно, будем вызывать роды. Даже несмотря на то, что легкие вашего ребенка еще недоразвиты, — бесстрастно сказал он. — Стероидные препараты ускорят формирование легких и увеличат его шансы на выживание, но в первые недели потребуется поместить его в отделение реанимации. (И все это — с эмоциями специалиста, указывающего на необходимость пройти серьезный курс лечения по поводу вросшего ногтя.)

Он ушел, оставив меня в состоянии крайнего замешательства. Да что же это? Отчего такая разница во взглядах? Каждый судит, как дела у моего малыша, по-своему. Я же все больше убеждаюсь в одном: никто ни черта не знает, что там у меня внутри происходит. Откуда вообще взялась эта беда? («Существует целый ряд возможных причин, — с умным видом заявил дежурный врач. — Но по правде говоря, мы не имеем ни малейшего представления».) Будет мой сын здоров? («Это нам также неизвестно», — признался он.) Если я решусь на второго ребенка — повторится то же самое? («Спросите что-нибудь полегче», — пробормотал он, сконфуженно пятясь к двери.)

Одно этот спец сказал с уверенностью: если моему сынуле придется родиться на этой неделе, он будет весить килограмма полтора. Меньше, чем мой ноутбук.

Надо успокоиться.

Тома еще нет. Черт знает что такое! В отчаянии я позвонила маме. И знала ведь, что ничего хорошего из этого не выйдет…

— Дженни рассказала мне о вашей прогулке, — грозно начала мама. — Нет слов, Кью, просто нет слов! Когда ты наконец перестанешь думать только о себе! Когда поймешь, что ради детей родители идут на любые жертвы!..

Хорошенького понемножку, подумала я, морщась от непрерывного жужжания в трубке.

— А на какие жертвы ты шла ради меня? — злобно парировала я. — Ты обо мне думала? Когда именно? Когда мне исполнилось шесть лет и ты отменила мой день рождения? У тебя, видите ли, банковская ревизия на носу, дел по горло! Или когда мне было десять и ты перестала водить меня в балетную школу — тебе, видите ли, надоело мотаться туда через весь город? Или, может, в мои пятнадцать, когда ты забыла о моем выступлении в финале национального конкурса чтецов и свалила все на секретаршу — дескать, та не напомнила?

— Да я абсолютно всем жертвовала ради тебя! — в изумленной ярости взвилась она. И у меня был всего один ежедневник, и за распорядок дня отвечала секретарша! Разумеется, это ее вина, что я пропустила конкурс. Не думаешь же ты, что я нарочно? Надо же, вспомнить об этом через столько лет! А что до твоей балетной школы… Что же я могла поделать: трое детей, и всем что-то нужно. Не балет, так тромбон, не тромбон, так чертов бубен, будь он неладен! Не разорваться же мне? А ваш папаша, это ничтожество, так и не научился водить машину…

— Так я тебе и поверила! — заорала я в трубку. — Небось находила время торчать на работе по шестнадцать часов в день, а выкроить пятнадцать минут на мой балет — слабо было? Папа, может, и не умел водить, но он по крайней мере был дома и купал нас по вечерам! Когда ты отменила мой день рождения, он сам, в одиночку, устроил мне настоящий праздник — нарядился клоуном и кормил меня зеленым желе, кексами и мороженым. Я этого никогда не забуду, это одно из моих лучших детских воспоминаний. Ты в них не участвуешь, ты даже ничего не знаешь. Ну так послушай…