Чтение онлайн

Я прикусила язык. Как-то все вышло из-под контроля. С чего вдруг меня понесло? Мама тоже опешила, и в трубке повисла пауза.

— Дочка Джун Витфилд говорит, в твоей больнице отличный роддом и самое современное оборудование для выхаживания новорожденных, — неожиданно сказала мама. — По всему миру славится, — добавила она чуть дрогнувшим голосом. — Право слово, какое утешение, Кью, знать, что ты под присмотром хороших врачей.

Передать не могу, в какое изумление привели меня эти слова. Я почти не сомневалась, что сейчас меня проклянут и лишат наследства, и уж никак не ожидала услышать от мамы доброе слово о каком-либо нью-йоркском учреждении. До сих пор все они были а) продажными или б) некомпетентными. Я ошарашенно молчала.

Пятью минутами позже мы мирно болтали о моем ребенке, о том, как меня лечат, и о гистеректомии дочки Джун Витфилд. По каким-то загадочным причинам мама на этот раз дала задний ход. Не потому ли, что на этот — но только на этот — раз она решила пощадить меня, в моем теперешнем положении? Не потому ли, что в кои веки она подумала обо мне?

Том только что ушел. Ему так и не удалось отпроситься днем (в последний момент, как он объяснил, поручили переписать условия той сногсшибательной сделки), но в половине одиннадцатого он примчался в больницу с моим ноутбуком и тремя большущими коричневыми пакетами, битком набитыми всякой вредной едой — пицца, картофель фри, кола, печенье, торт.

— Прости, Кью, — выпалил он, влетев в палату и еле переводя дух. — Раньше никак не мог, но вот это должно тебя утешить! Я прочесал гастроном за углом и набрал полную тележку разного дерьма. Ни единого витаминчика!

Тогда я оценила его усердие, но сейчас, после черт знает какого количества жира и углеводов (три с половиной тысячи калорий, не меньше!), мне нехорошо. И писать хочется. Но как представлю, что надо отстегнуться от монитора и вместе с капельницей тащиться по холодному полу в туалет… И вдруг именно в этот момент что-нибудь случится, пульс ребенка упадет, а я не узнаю?!

Мне приснился кошмар, будто лежу я в больнице и есть серьезная угроза, что рожать мне придется на два с половиной месяца раньше срока. В ужасе просыпаюсь и спросонок принимаюсь себя уговаривать: мол, все в порядке, Кью, это всего лишь кошмар, ты у себя дома, в целости и сохранности! Но тут… из коридора доносятся приглушенные шаги и голоса, из-под металлической двери пробивается яркий свет, в запястье вонзилась игла капельницы, к животу крепко примотаны диски… Все это правда! Вот горе-то…

Чувствую себя препаршиво. Целых два дня без душа! Волосы грязные, жирные, лицо липкое. Не могу больше выносить больничную рубаху! Хочу что-то другое, без прорези на спине. И с пятницы не снимала лифчика, потому что не получается протащить его через капельницу. Вчера вечером пробовала — спустила бретельки с плеч, через трубку и емкость с раствором подтянула лифчик к верхушке подставки и опустила к самому ее низу, но как ни билась, не смогла просунуть через него четыре ноги подставки. Проклятая резинка не желала растягиваться, хоть тресни! Скорчившись самым немыслимым образом (насколько это возможно с моим пузом), я возилась на кафельном полу, почти без лифчика, со спущенной до щиколоток рубашкой, и только молилась, чтоб Эдди, здешнему медбрату, не вздумалось именно сейчас измерить мое давление.

Есть и хорошие новости: с ребенком ничего страшного не происходило. Около пяти утра пульс у него немножко упал, но вообще он пребывал (по выражению Эдди) «в зоне комфортности».

Только что у меня была сегодняшняя дежурная докторша и разрешила принять душ.

Она посмотрела распечатку показаний монитора и осталась довольна. По ее словам, у доктора Вейнберг «душа не на месте» из-за упорного снижения сердечного ритма ребенка. Однако больничные исследования подобного не выявили, то есть ребенок не слишком пережимает пуповину, когда двигается, а эпизодические спады ритма допустимы. В общем и целом их это (опять то же слово!) «обнадеживает».

Мне здорово полегчало, хотя докторша и добавила, что, вполне возможно, меня продержат в больнице до самого конца беременности — чтобы быстро помочь, если ребенку вдруг станет хуже. Сегодня в десять утра у них совещание, там моя судьба и решится.

С одной стороны, чувствую себя важной персоной (мне посвящается целое совещание, толпа спецов в белых халатах будет обсуждать мой случай!), а с другой стороны — безумно раздражает, что эти люди, обуреваемые комплексом превосходства, собираются говорить обо мне, но без меня. И без Тома.

Минут через десять после ухода дежурного врача позвонила Вейнберг. «Я доношу ребенка до положенного срока?» — потребовала я ответа. Больничные врачи могут «обнадеживаться» сколько угодно, но я сама хочу быть уверена.

— До срока? Ой, вряд ли, — отозвалась Вейнберг с таким тяжким вздохом, что в трубке затрещало. — Хорошо бы дотянуть до тридцати пяти недель. Если так и дальше пойдет, околоплодных вод совсем не останется, и тогда вашему маленькому лучше быть не внутри, а снаружи. В инкубаторе, если потребуется. Но он уже сможет самостоятельно дышать, и уж точно вы будете его кормить. Тридцать пять недель. Давайте стремиться к этой цели.

Итак, у меня новая цель: протянуть еще пять недель — тридцать пять дней, восемьсот сорок часов. Не так уж много. Даже если придется все это время проторчать здесь, пристегнутой к монитору. Нет, не так уж много.

Я вдруг почувствовала, что он настоящий, он живой, мой малыш. Раньше я этого так не ощущала, даже когда видела, как брыкаются крошечные ножки, на ультразвуковом экране Черайз. Его жизнь звучит у меня в ушах. Мы лежим здесь вместе, теплой компанией, и оба слушаем, как стучат наши сердца. «Любовь завела тебя как золотой брегет, — сказала я ему. — Это Сильвия Платт. Однажды я расскажу тебе о ней».

Пульс у него сейчас хороший; наверное, можно отстегнуться от монитора и сходить в душ.

Я чиста, я нова. Никогда не была так стерильна.

И это Платт. Хотя в ее случае восторг, думаю, был вызван чем-то иным — не пузырьком шампуня «киви и лайм» и не бесплатным пакетиком кондиционера «персик со сливками», отыскавшимися (спасибо Эдди) в ящиках сестринского стола. Щедрой рукой я пустила в дело духовитые средства и теперь ощущаю себя совершенно другой женщиной (хотя благоухаю, как хорошая миска фруктового салата). Я увлажнила кожу лица, высушила волосы, подкрасила ресницы (а что?) и натянула чистую больничную рубашку. Ну да, она тоже в дурацких цветочках и с прорезью на спине, но по крайней мере накрахмалена до хруста и на ней полностью отсутствуют пятна от кетчупа (в постели очень непросто есть «картофель по-домашнему»). И наконец-то я избавилась от лифчика, надоевшего до смерти; отяжелевшие груди мотаются под рубашкой, как пара тюленят в мешке.

Мой мальчуган определенно реагирует на печенье с шоколадом — лягается и вертится как заводной, живот у меня так ходуном и ходит. Должно быть, он любит печенье не меньше его мамочки.

Проводила Тома.

Он просидел у меня сорок минут, а потом позвонил кто-то из партнеров и велел ему немедленно возвращаться в контору. Я следила за мужем, пока он говорил («Неужели? Но ведь… понятно. А если… ладно. Да. Хорошо»), и сразу догадалась: что-то случилось, какие-то неприятности. Он то и дело косился на меня и тут же отводил глаза. Закончив разговор, не глядя в мою сторону, захлопнул серебристый телефон и лишь тогда сообщил, что ему грозит командировка в Тусон — надо проработать с одним из крупнейших клиентов фирмы ряд новых договоров на аренду отелей.