Чтение онлайн

Олицетворяя вершины святости в бытии, добро, любовь и справедливость не терпят никакого соглашательства, никаких уступок. Они - святыни, абсолютные максимы нашего бытия, для осуществления которых в практике жизни ничего не жалко, даже самой жизни. Всякий вступающий на путь поиска добра, любви и правды жизни вступает на путь служения святыням, на путь жертвенного служения высшим ценностям бытия со всеми сопутствующими жертвенному служению атрибутами - необузданным максимализмом, фанатичной нетерпимостью и непомерной страстностью, на путь крайностей бытия. И оно в этой связи не может не стать духовным, хотя бы потому, что истинная духовность в поисках форм своей реальности всегда трансцендирует за наличные формы бытия, в пределе стремясь к Абсолюту. Поиск конечных оснований абсолютного Добра, Любви и Правды жизни, путей слияния с ними в практике жизни завершается в пространстве истинной духовности.

Вот почему русская нация - нация Слова, а Россия - держава Духа. Вот почему России всегда было больше там, где было больше Добра, Любви и Правды жизни, в конце концов, в их противоречиях, но никогда ее не было там, где предавались Добро, Любовь и Правда. Вместе с их умиранием умирала сама Россия, ибо предавались и умирали ее духовные архетипы. Вот почему Россия не может существовать одним голым интересом, на одном чистом прагматизме и меркантилизме. В их пространстве она просто теряет себя как Россию, сами исходные смыслы своего присутствия в истории. Для того чтобы сохранить и развить себя как Россию, ей необходима Идея, идея поиска и служения высшим социальным и духовным ценностям и смыслам бытия в истории. Ей необходима история как пространство придания смысла бессмысленному, человечности бесчеловечному, социальности асоциальному. Ей необходима история как пространство духовного подвига. Вот почему не может быть безыдейной и бездуховной России. Это уже то, что является как раз ее прямой противоположностью.

Все это делает Россию выраженной идеократической страной - державой и нацией, основы существования которых держатся не столько на простом и голом интересе, сколько на всех объединяющих и все возвышающих ценностях, целях и смыслах, на ярко выраженных духовных началах. Бытие России в истории держится на Идее и Миссии, одни только которые и таят в себе постоянный запрос на достижение высших ценностей и смыслов человеческого бытия в истории и исторического в человеке, в частности, на поиск такого личного совершенства, которое сливается еще и с делом для других. И именно эта идеократическая суть России лежала в основах ее феноменальных взлетов и великих побед в истории и, увы, беспрецедентных падений. В этом сила и в этом слабость идеократического государства.

Так было во времена Великой Смуты конца XVI - начала XVII вв., когда глубокий социальный кризис, имевшийся в стране, совпал с пресечением династии Рюриковичей, с самой идеей представленности во власти "Божьего помазанника" на эту власть; во времена трагического церковного раскола 1653 - 1656 гг., поставившего под сомнение абсолютную святость традиционных символов Веры; так было в Октябре 1917-го; так стало и в Августе 1991-го. Во всех этих случаях Россия обнаружила беспрецедентную уязвимость основ своего бытия в истории и в той самой мере, в какой базой ее бытия в истории становилась та или иная властвующая над ней идея. А потому достаточно только решительно дискредитировать ее, как тотчас же, чуть ли не мгновенно рушатся все несущие опоры государственности, самой России, превращаются в историческую пыль вся мощь и все богатство огромной страны и, помимо прочего, распадается на куски ее евразийская многоэтничность1. И это понятно, ибо евразийское этнокультурное многообразие России нельзя связать только банальностями голого интереса. Необходимо еще все и всех объединяющая Идея и, в частности, идея единства, пронизывающая культурную и духовную ткань бытия российской Евразии.

Но не задействованы ли в этих процессах и другие причины, связанного, но несколько иного аспекта содержания: неукорененность России в основах собственных национальных архетипов, слишком слабая их представленность в иерархии национальных ценностей в качестве ценностей национальной идентичности, а отсюда и та легкость ухода от их исповедования в качестве национальных святынь. Иными словами, не является ли историческая уязвимость России как идеократического государства еще и следствием того, что ее идеократическая сущность в некоторых случаях не является в полной мере идентичной России, ее исторической и национальной сущности. Во всяком случае, именно это противоречие между идеократической сущностью России и вненациональностью этой идеократичности в полной мере проявилось в исторических обвалах Октября 1917-го и Августа 1991-го.

В особенностях духовных архетипов России следует искать ответы и на другие особенности национального поведения в истории, которые оказались весьма разрушительными для нее как для национальной истории. Где истоки непомерного русского национального нигилизма, доходящего до национального самозабвения? Почему Россия так восприимчива к мессианским идеям жертвы, служения общему и другому, доходящего до пренебрежения к собственному национальному началу - национальному как национальному? Откуда такая преданность идеям всемирного общечеловеческого единения, даже если ценой ему становится слом основ собственной исторической и национальной идентичности? Да все оттуда же, из акцентов духовного поиска, из особенностей базовых оснований духовной ориентации жизни вообще, которые смещены в сторону поиска конечных оснований абсолютного Добра, Любви и Правды жизни. Воплощаясь в духовных императивах соборности и всеединства, они легко переходят в крайности и на этой основе в свою противоположность.

Так, идея соборности, как особого типа единения людей, выступающего в качестве результата искания добра для всех и каждого, в пределе для всего человечества, тип единения через всемирное "боление за всех" в своем наиболее последовательном проведении легко перевоплощается в крайности антинационального бытия. Поиск добра для другого, а тем более для всего человечества далеко не всегда можно совместить с национальными формами бытия, с сохранением национального интереса как национального. И в итоге получается, что "национальная идея русская есть, в конце концов, лишь всемирное общечеловеческое объединение"34. Но это объединение с сохранением основ национальной идентичности или они поглощаются масштабом общечеловеческого объединения? Но в любом случае весьма показательно: национальная идея в качестве главного целевоплощения имеет отнюдь не национальные ценности и смыслы бытия в истории, они оттесняются на периферию национального бытия и вместе с ними на периферию истории оттесняется и сама нация. Вот и готовое духовное пространство для произрастания национального нигилизма под самыми лучшими общечеловеческими лозунгами, пространство, в котором национальное неизбежно входит в противоречие с вненациональным в масштабах, разрушительных для основ национального бытия в истории.

В этой связи весьма показательно и другое: русская душа, "гений русского народа, может быть, наиболее способны из всех народов вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия"35. А потому "стать настоящим русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей"36. Все это, может быть, и так и само по себе прекрасно, но, как показал исторический опыт России за XX столетие, попытка безудержного и безразборного братания без учета цивилизационной, культурной и духовной совместимости, есть не что иное, как попытка реализовать утопию в истории. Не все, что само по себе хорошо и прекрасно, отвечает самым высоким чаяниям человеческой души, может быть реализовано в истории. И дело не только в том, что исторический идеал не может быть реализован сразу, без переходных периодов и даже эпох, но и в том, что в истории существует принципиальный запрет на реализацию любого идеала.

Есть принципиальный запрет на достижение своеобразного "царства божьего на Земле", некого подобия социального рая. История не может стать местом осуществления любых возможностей социального бытия, любых идеалов только потому, что они идеалы. Непонимание тех различий, которые существуют между сферой возможного и действительного, идеального и реального в истории, многое объясняет в парадоксах истории России ХХ века. При этом они нарастали в истории России как раз по мере того, как ее пытались превратить в историю НЕ России, осуществления принципиально вненациональных идеалов бытия в истории. И это весьма характерная по своей симптоматике зависимость: там, где не считаются с национальными основаниями бытия в истории, как с самыми глубокими, предельными ее основаниями, там не составит труда препарировать историю в соответствии с логикой любого произвольного идеала в истории.

В этом отношении весьма показательным является то, чем может стать и становится русское всеединство, если его не ограничить национальными формами бытия в истории, чем может стать абсолютная отзывчивость русского национального сердца на логику бытия другого. Духовной и исторической бесхребетностью, поразительной легкостью сдачи под чужое и чуждое духовное историческое влияние. "Всемирная отзывчивость", открытость другим культурам, терпимость, стремление понять и принять инакодумающего и инаковерующего, ужиться с ним, стремление к запредельным синтезам самых разнородных идей и культур - все это само по себе прекрасные качества, но вместе с тем именно они тяжелым, а в ряде случаев и непосильным грузом ложатся на основы национальной и исторической идентичности России.

Именно они создают не только благоприятный фон и условия, но и сами действующие причины, инициирующие хаотизацию основ исторической и национальной России, основ ее идентичности как России. Эта легкость перехода от всечеловечности к слому основ национальной и исторической идентичности должна стать предостерегающим обстоятельством на пути безмерной открытости России неисчерпаемости мира. Она не может быть доведена до абсурда - до преодоления самой России. А потому принципиальная открытость России миру, ее всемирная отзывчивость должны быть открытостью и отзывчивостью России, твердо стоящей на принципах национального исторического развития.