Чтение онлайн

При этом тенденция к его реализации обнаруживалась в исторической практике не только России-СССР, но и всех ведущих историко-географических регионов Земли, и прежде всего в самой Европе. Для своего времени это была универсальная тенденция. Другое дело, что именно Россия-СССР стала местом победы и центром консолидации всех коммунистических сил. Но видеть в этом "злую волю Кремля", якобы обманом и силой подминавшего под себя логику истории и весь мир, по меньшей мере, несерьезно. Не стоит примитивизировать историю больше того, чем она заслуживает, и демонизировать Россию-СССР больше того, чем они в действительности были в подлинной истории XX столетия. Именно реальная история XIX и XX вв. и ее действительные противоречия стали источником порождения и распространения идей коммунизма, коммунистических сил и их консолидации вокруг России-СССР. Такой была мировая история эпохи классического капитализма, таковы были его основные противоречия и действующие исторические силы. Он сам их породил, а не только Россия-СССР.

Именно имманентность феномена коммунизма капитализму как формационной стадии мировой истории, делает недопустимой попытку сведения коммунистического экспансионизма России-СССР к его национальной почве, к тому, чтобы представить его в качестве выражения самых глубоких, неких архетипических глубин национального духа и национальной истории России, якобы изначально устремленных к мировому господству.

Национальная почва России никогда не была источником идей мирового господства. Даже идея Москвы как Третьего Рима не стала экспансионистской, а, по сути, даже изоляционистской идеей, формой осознания Россией своего исторического своеобразия и места в мировой истории в качестве оплота истинного христианства. Она была реакцией России на Флорентийскую унию 1439 года, на попытку поставить под идеологический и властный контроль духовное и геополитическое пространство России со стороны Запада и его идеологического центра - Ватикана. Не более как естественной реакцией, которая после падения Константинополя в 1453 году приобрела особый исторический смысл, тот, который задается ощущением своего исторического одиночества.

Византия была для России того времени той цивилизационной "куколкой", из которой, как из "куколки", выросли основы локальности России-цивилизации. Падение Византии создало принципиально новые исторические условия, потребовавшие нового исторического самосознания для России. Им и стала идея Москвы как Третьего Рима. В силу указанных причин она не могла и не стала средством идеологического обоснования продвижения России на Запад, а, напротив, средством дистанцирования от него, осознания своей исторической, культурной и духовной самодостаточности. Россия как Третий Рим, как истинная, а потому и единственная наследница двух первых, сама для себя есть центр своего исторического бытия. Идея Москвы как Третьего Рима имела чисто внутреннюю направленность на то, чтобы стать формой исторического самосознания России, в частности, выражением ее мессианских комплексов, глубоко укорененных в национальной почве, всякий раз подвигающих русских не к завоеванию, а осчастливливанию человечества.

В этом смысле коммунистический экспансионизм был связан с национальной почвой и эксплуатировал русский мессианизм, но сам по себе и как коммунистический и, тем более, как экспансионизм вырастал не из национальной почвы. Его непосредственной исторической и духовной основой была не цивилизационная, а формационная историческая реальность, не этнокультурный, а классовый субъект и в этом смысле не национальная, а интернациональная почва. Именно поэтому коммунистический цивилизационный проект и связанный с ним коммунистический экспансионизм побеждали в России как раз по мере того, как терпела поражение историческая и национальная Россия, в той связи и мере, в какой разрушались исторические и национальные архетипы России. Идея мировой революции, социального освобождения всего человечества и, как их следствие, коммунистический экспансионизм стали источниками самого радикального слома основ исторической и национальной идентичности России, небывалого в истории России расточения материальных и духовных сил нации на то, что было чуждо целям и смыслам ее существования в истории.

Но справедливость сказанного не отменяет реальности самого экспансионизма. Он был и по времени охватил почти весь ХХ век, но был не как национальный, а как вненационально-интернациональный, не как экспансия русско-российской цивилизации, а того, чем она стала в результате насильственной и тотальной ее коммунизации. Это была экспансия принципиально вненационального проекта универсальной общечеловеческой цивилизации, стержень которого составляли идеи социально-экономического освобождения человечества, всеобщего братства поверх всех и всяких национальных различий, того братства, которое становится реальностью через достижение базовых форм социальной справедливости в обществе, через переживание самого экстаза справедливости для всех и для каждого.

Именно эта сращенность коммунистического экспансионизма с русско-российской цивилизацией, в XX столетии оседлавших Россию, стала причиной их отождествления в массовом сознании, глубокой геополитической аберрацией в представлениях о действительной геополитической сущности России, в навязывании ей намерений геополитической экспансии в масштабах и направлениях, которые были ей не просто не свойственны, но и чужды. Миф о русской угрозе, имея под собой реальность коммунистического экспансионизма, вместе с тем не имеет под собой собственно русской основы, реальности русско-российской цивилизации, ее геополитической сущности. При этом не стоит преувеличивать агрессивность самого коммунистического экспансионизма. В своей спокойной, политически не экзальтированной форме общее дело социального освобождения человечества средствами революционной перестройки наличной буржуазной действительности есть все-таки частное дело того региона, той страны и той нации, делом которой эта перестройка является. И это было аксиомой зрелого и теоретически ответственного марксизма.

И последнее, что необходимо отметить особо, завершая анализ истоков мифа о всемирной русской угрозе. В определяющей степени он плод эпохи холодной войны, противостояния не просто двух формационных систем капитализма и так называемого социализма, но и нечто большего, двух цивилизационных систем. За внешней оболочкой классового и формационного соперничества скрывалась более глубокая, цивилизационная суть. После II Мировой войны в принципиальном историческом поединке столкнулись два цивилизационных проекта, оба претендующих на историческую универсальность и всемирную экспансию - западный, заряженный ценностями евроцентризма, и коммунистический, не имеющий национальной, культурной и духовной центрированности, опирающийся преимущественно на классовые ценности, ценности социального и экономического освобождения человечества, решения не столько цивилизационных, сколько формационных противоречий исторического развития, еще точнее - цивилизационных как формационнных.

При этом если западный цивилизационный проект стремился превратить свои национальные ценности в общечеловеческие, придать западным ценностям универсальный, общечеловеческий статус, то коммунистический, напротив, был озабочен решением совершенно иных задач: преодолением всех национальных ценностей как национальных, абстрагированием от них общечеловеческого содержания и превращением его в таком виде в основание всякого национального бытия. Он был озабочен целями предельной цивилизационной унификации национального и цивилизационного многообразия мира на основе общечеловеческих и вненациональных ценностей. Только так можно было войти в коммунистическую цивилизацию как единую и единственную для всего человечества. И базу этого процесса составила попытка придания формационным ценностям истории цивилизационного статуса, масштаба и специфики, что должно было завершиться сведением всех национальных и цивилизационных ценностей к общечеловеческим и формационным.

Тем самым идеей цивилизационной унификации мира коммунистический цивилизационный проект, вслед за западным, бросил вызов национальному и цивилизационному многообразию мира, но в своей утопичности пошел дальше его - идеей сведения цивилизационной исторической реальности к формационной бросил вызов самой цивилизационной исторической реальности, ее исходной фундаментальности в структуре исторической реальности. Ничем, кроме как насилием над историей и, прежде всего, цивилизационной исторической реальностью, это не могло не закончиться. Вполне закономерно поэтому, что как только его осуществление стало сталкиваться с национальным и цивилизационным многообразием мира, он начал давать сбои и пробуксовывать в решении реальных противоречий истории. Исторически он был обречен.

Во-первых, в силу своей вненациональности. Во-вторых, по причине универсалистских претензий к истории, цивилизационное многообразие которой никогда не сможет воплотиться в одной-единственной цивилизации. В-третьих, стремлением формационными средствами решать цивилизационные противоречия и проблемы цивилизационной унификации мира. Все это не могло привести к историческому успеху, и это со всей очевидностью показала историческая практика последней четверти XX столетия, которая, ко всему прочему, вскрыла несовершенство, а в ряде принципиальных моментов и ошибочность части формационных идей коммунистического проекта модернизационного прорыва в истории. Все это привело к глубокому историческому кризису коммунизма и на этой основе его идейных основ. Мир, осваивая принципы социальной справедливости и социального освобождения человека, нашедших, между прочим, наиболее полное выражение как раз в формационных принципах коммунизма, вместе с тем отказывался укладываться в прокрустово ложе единой коммунистической цивилизации.

В связи с этим чрезвычайно важно осознать, что в холодной войне и, следовательно, в цивилизационном противостоянии Запада и России поражение потерпела не Россия, а коммунистический цивилизационный проект, представленный Россией-СССР. Потерпела поражение не национальная идея России, а больная идея марксизма создать новую общечеловеческую цивилизацию, построенную на принципах коммунизма, преимущественно на формационных качествах общества, игнорируя цивилизационное, этническое и культурное многообразие мира. Крах потерпели цивилизационные претензии коммунистического проекта объединить преимущественно формационными средствами то, что объединяется только цивилизационными. Нельзя построить единую общечеловеческую цивилизацию на одной только, пусть и абсолютно фундаментальной, идее социальной справедливости поверх всякого цивилизационного многообразия мира. Не исключено и большее: цивилизационное многообразие мира не поддается унификации и в этом смысле объединению в единую всечеловеческую цивилизацию даже и цивилизационными средствами.