Чтение онлайн

В этой связи поражает характер навязываемой избирательности отношения к истории России и русской нации. В первом случае намеренно путается история вождей с историей народа и его выдающихся и просто личностей, история политического режима с историей национального государства и государственности, история классов с историей нации, история отдельного периода истории России с историей России в целом. И на этой основе ставится далеко идущая идеологическая задача: свести историю в целом к истории ее частей и посредством дискредитации части национальной истории дискредитировать все целое, всю национальную историю во всех ее основных проявлениях.

А именно, посредством дискредитации истории вождей дискредитировать историю самого народа и его лучших представителей, как живших в эту эпоху спорных вождей и только поэтому уже якобы не способных ни на что великое; посредством дискредитации политического режима дискредитировать саму идею русско-российской государственности; посредством дискредитации отдельных классов и слоев общества дискредитировать всю русскую нацию, сведя ее к люмпенизированной массе; посредством дискредитации отдельного периода в истории России дискредитировать всю ее историю, Россию как таковую. В связи с этим весьма показательным является избирательность отношения к самой логике поведения русской нации в истории, которая в этом случае увязывается с особенностями ее духовных архетипов.

В зависимости от переживаемого момента, тогда, когда ставится задача захвата власти, клеймят "рабскую душу", излишнюю покорность русского народа. Когда же, напротив, главной задачей становится удержание власти, основным объектом нападок становится непокорность русского духа, его бунтарско-анархистская и революционная составляющая. Вполне очевидно, и то и другое - заметное преувеличение того, что в действительности имеется в духовных архетипах русской нации и, соответственно, истории России, которая не была историей только рабской покорности русского народа или, напротив, историей лишь одних крестьянских войн и революций. В ней, как в истории отношений русской нации с собственным государством и властной элитой, было все, и это все определялось конкретными противоречиями конкретной исторической ситуации, тем, насколько они понуждали к покорности или протесту.

Нация живет не только исходя из своих архетипов, но и исходя из реально складывающейся исторической ситуации, на которую накладываются ее духовные архетипы, а они таковы, что не принуждают русскую нацию, будь то только к покорности или к стихии перманентного протеста. Но не вызывает сомнений другое: русские за последнюю тысячу лет мировой истории зарекомендовали себя как самая непокорная нация перед лицом внешней угрозы своей национальной самобытности и государственной независимости. Нас так никто и не сумел покорить и, прежде всего, потому, что не сумел покорить дух Великой и Святой России.

Обращает на себя внимание и другая тенденция - стремление превратить историю в современность, не современность в продолжение прошлого, а именно прошлое в своеобразное продолжение современности, в итоге представив его не таким, каким оно было и есть в своей действительной сущности, а таким, каким выгодно представить его для современности. Современность начинает формировать понимание прошлого под себя, в том числе и под свою историческую ограниченность, преходящность и даже извращенность. Ведь никто из смертных не знает наперед, было ли прошлое движением к наличной действительности или сложившиеся формы современности сами являются переходными к каким-то более фундаментальным состояниям истории. А посему прошлое может оказаться движением не к современности, а к тому, что будет за ней и ее отрицанием как современности. Кроме того, оно может быть движением к самому себе, как к прошлому, и в этом смысле принадлежать только самому себе, только прошлому, не говоря уже о том, что прошлое может быть движением и просто в никуда, но при этом быть и быть уже давним или даже недавним прошлым.

Одним словом, необходимо чувствовать самодостаточность истории и не рассматривать прошлое только в качестве нечто такого, что подготавливает современность и имеет ценность и смысл лишь в той мере, в какой они задаются современностью. В этой связи претензии современности представить все прошлое как только движение к себе, а себя абсолютной точкой отсчета всего исторического в истории не выдерживает критики. Современность всегда высвечивает в прошлом нечто новое, но не до такой степени, чтобы понимать прошлое только через призму современности. Большее из того, что является историей, принадлежит уже самой истории и должно пониматься конкретно исторически, только так и таким, как и каким оно было в прошлом, и только после этого и на основе этого еще и таким, каким оно стало для современности.

Вот почему прошлое недопустимо актуализировать в такой степени и так, чтобы сделать его фактором современности, всех общественно-политических процессов и уж тем более добиваться ответственности и некоего покаяния новых поколений за то прошлое, к которому они не имели никакого отношения, как не участвовавшие в его становлении. Ответственность за историю ложится только на те поколения нации, которые объективировали себя в этой истории и стали этой историей. В стремлении до предела актуализировать историю в современности просматривается желание превратить ее не только в средство понимания современности - не все можно объяснить прошлым и, тем более, отдаленным прошлым - сколько в средство борьбы за современность, за власть над современностью.

Именно на основе превращения истории в современность, во власть над современностью прошлое России превращается в пространство абсолютно произвольных интерпретаций, таких, которые выгодны ангажированной случайными по отношению к исторической и национальной почве России, а потому и преходящими идеями "группы товарищей", исповедующей принципы колоссальной оппозиции к России, к ее истории как российской. Отсюда и непреодолимое желание переосмыслить и переписать историю России в лучшем случае с вненациональных, в худшем - с антинациональных позиций, лишить национальную историю центров национальной, исторической, культурной и духовной консолидации и на этой основе всякой рациональной центрированности в ее понимании не как истории вообще, а все-таки как истории России. Порой закрадывается законное подозрение, что поставлена задача сознательно запутать нас в нашей собственной истории так и настолько, чтобы лишить всякой национальной ориентации в ней, а значит, и самой истории, ибо история, лишенная центров понимания себя как истории, просто перестает ею быть, перестает быть фундаментом исторического самосознания нации, вместе с разрушением которого, разрушается и сама нация.

Все это превращает нашу собственную историю в феномен с совершенно непредсказуемым прошлым и именно потому, что любая новая исторически преходящая или даже случайная политическая группировка имеет возможность делать с ним все, что ей заблагорассудится. Составной частью всех этих процессов стали процессы потери нацией веры в свое прошлое, как в нечто, что было прожито не зря и со смыслом, что в итоге обессмысливает весь исторический процесс, все историческое творчество нации. И это не менее опасно, чем потеря веры в будущее. Произвольно дискредитировав прошлое, мы разрушаем историческую память нации. Человек без прошлого способен абсолютно на все, так как ровным счетом ничто не определяет и не направляет ни его образ мысли, ни его образ действия.

Свобода от прошлого - один из самых разрушительных видов свободы, которая через разрушение прошлого в настоящем разрушает будущее, а в итоге само существование в истории. Тем самым вопрос стоит прямо и недвусмысленно - об открытой агрессии против национальной истории России, исторического самосознания нации и, следовательно, против самой нации. Целый ряд публикаций, их система и системная направленность за все годы перестройки и катастройки не дают оснований для иной их интерпретации и оценки. Однако не будем голословными.

Наиболее показательным, по-своему знаковым в рассматриваемом аспекте вопроса может служить историософское творчество К.М. Кантора, в частности, его концепция "дезинтеграционно-интеграционной спирали всемирной истории". Мягко говоря, "исторические неожиданности" здесь поджидают если не на каждой строке, то уж точно в каждом абзаце. Оказывается, русские казаки это "наполовину, а то и целиком обрусевшие половцы", а российский абсолютизм отличается от европейского тем, что последний "не вел к полной нивелировке всех земель этих стран. В России же социокультурная структура становилась такой же однообразно-плоской, как Среднерусская равнина".