Чтение онлайн

И с бородой я серьезно ошибался, когда полагал, что она мне сильно облегчит работу. Наоборот, борода все портила. Мало того, что она была как чужая, словно кем-то приклеенная, она выходила кривоватой какой-то, сколько бы ни бился я над ее формами, сколько бы я ее ни причесывал. Эта ужасная борода, совершенно ненужная, всему лицу навязывала асимметрию. Не было бы бороды, у меня бы получилось значительно лучше.

Когда родители пришли с работы, я был занят тем, что стирал резинкой карандашную разлиновку. Маме Достоевский закономерно понравился – ей и сейчас нравится все, что я делаю. Отец тоже остался доволен – в основном тем, что я грамотно применил метод параллельного переноса изображения. Забыл сказать, что он меня и научил этому методу с разлиновкой. Стало быть, моя техническая мысль нашла достойное практическое применение.

Нет, я слишком хорошо видел недостатки своей работы. Засыпал снедаемый сомнениями в творческой состоятельности. К тому же опасался утром дождя, но по части погоды тревоги оказались напрасными: дождя не было, и Достоевского, свернутого в рулон, я донес до школы неповрежденным.

Пришли мы раньше обычного, как и договаривались вчера – Степан Степанович и я с Достоевским. С тяжелым сердцем я развернул рулон. «Ну вот, а ты боялся! – неподдельно обрадовался Степан Степанович. – Говорил, не получится!» Я в порыве самокритики перечислял слабые места: глаза, борода, ухо. А Степан Степанович меня переубеждал: «Это все ерунда, главное – похож, узнаваем!» Он был искренен в своей радости. Но все равно предчувствие не покидало меня: ликовать рано.

Перед первым уроком, когда стенгазета уже заняла свое место, я нарочно прошелся по залу, чтобы с разных точек оценить качество изображения, – оно показалось мне несколько блеклым, и все же я поступил верно, оставив Достоевского в карандаше и отказавшись от мысли обвести его тушью.

Первым уроком была математика, – Степан Степанович не обманул: меня не спрашивали. Но ближе к середине урока, когда мы решали пример с квадратным уравнением, произошло нечто странное: в дверь постучали – вошла девочка из параллельного класса и, явно доигрывая роль случайного курьера, что-то тихо сообщила Калерии Васильевне. Обычно такие внезапные пришествия означают события, затрагивающие кого-то конкретно из учеников, и потому, как бросила Калерия Васильевна удивленный взгляд в мою сторону, я сразу догадался: это по мою душу. Когда девочка вышла, Калерия Васильевна, поправив очки, изрекла: «Носов, спустись в актовый зал».

Что еще за новости? Кому я мог понадобиться в актовом зале да еще во время урока?

Спустился на этаж ниже.

Они стояли перед нашей стенгазетой и смотрели на моего Достоевского. А когда я вошел к ним в зал, все четверо перевели взгляд на меня.

Они – это директор школы Федор Иванович, учительница обществоведения, учительница истории в старших классах и наш Степан Степанович.

Первые трое выглядели, на первый взгляд, сердитыми, но если углубляться в нюансы, пожалуй, сердитой, даже, наверное, с трудом сдерживающей гнев, была лишь преподавательница обществоведения; Федор Иванович хмурил брови как ответственный руководитель большого коллектива, которого подчиненные заставляют решать непростую задачу (он через год будет преподавать у нас физику, у него репутация самого строгого преподавателя в школе, и он действительно иногда нагоняет на себя демонстративную свирепость, к чему его обязывает положение). Про учительницу истории старших классов ничего не скажу, не помню, вот уже засомневался, что была там она, а не завуч Владимир Васильевич, он же преподаватель русского языка и литературы.

А теперь о Степане Степановиче: он выглядел обескуражено. Гадать не надо – ему приходилось отвечать за этот портрет.

Преподавательница обществоведения показала рукой на плод моих вчерашних трудов:

– Кто это?

Все смотрели на меня, словно сомневались в ответе. Это не относится к Степану Степановичу – он знал, что я скажу.

– Достоевский, – был мой ответ.

Тут Степан Степанович бодро произнес «ну вот!», и смысл междометия был понятен: «А я что вам говорил!»

Кажется, мой ответ немного смутил учительницу обществоведения. Тогда она спросила:

– Кто это нарисовал?

Странный вопрос. Надо было снять меня с урока, чтобы спросить, кто это нарисовал. Кто же это мог нарисовать, если перед ними стоял я?

Я подтвердил свое авторство.

– Сам?

Разумеется, сам. Тогда она меня спросила, с чего я срисовывал. Я правду сказал: с женского календаря.

Тут все как-то расслабились, как будто была команда «вольно». Федор Иванович, при мне не проронивший ни слова, отвел взгляд в сторону и заскользил им по стенам зала, как разобравшийся с очередной проблемой и готовый разбираться с новыми, а учительница обществоведения (сейчас мне мнится) поджала губы.

Меня отпустили.

Сев вновь за парту, я уже не мог заниматься квадратными уравнениями. Мысли мои были поглощены прошедшей сценой. Чего-то я не понял, была здесь какая-то недосказанность. Ладно – мой Достоевский им не понравился, это даже очень понятно, но что они хотели от меня услышать? И вообще – зачем надо было задавать эти вопросы лично мне? Ведь на них наверняка уже ответил Степан Степанович. Неужели его ответов было недостаточно? «Кто это?» Я же всего лишь подтвердил, что до меня, наверняка, сказал Степан Степанович, это кто: Достоевский. И что же – ему не поверили?

Может быть, кто-то решил, что это он сам нарисовал портрет? Он, а не я. Теоретически такое возможно. Допустим. Но в чем тут криминал?

Похоже, мы играли с ним на одном поле в одной команде – как на старой чертежной доске – двумя пятаками по одной копейке. Во всяком случае, я его не подвел.

Но гол забили все-таки нам.

Я нисколько не удивился, когда на первой же перемене не увидел газеты. Так это стенгазетное место в актовом зале и пустовало до следующего четверга.

В тот же день Степан Степанович поймал меня на перемене и произнес неловкие слова моральной поддержки. Что все у меня впереди и что Достоевский, он считает, у нас похож на Достоевского, и что он сожалеет, что так получилось – разные люди по-разному относятся к Достоевскому, одним словом – не все оценили… Ну и ладно! Мне самому было неловко, что я подвел Степана Степановича. А Достоевского сняли, в тайне сердца я тому был только рад.

Забыть.

Нет, почему же забыть. Эту историю я действительно не вспоминал долго, но потом, однажды вспомнившись, она так и стала с годами сама вспоминаться. Особенно когда спрашивали про Достоевского, про отношение к нему. Ну вот, например, у меня первый мой роман с того начинается, что герой сдает в «Букинист» полное собрание Достоевского. Или взять другое мое сочинение… Что это я к Достоевскому привязался? Вопрос ведь. Можно ли на него ответить? Нет, конечно. Это все из области необъяснимого. Хотя почему же… был, был, отчего бы и не рассказать, в школе забавный курьез – и опять на тему всю ту же: я и Достоевский. Как я его рисовал.

Округлить углы и – анекдот анекдотом.

Но все равно мне в этой истории что-то самому оставалось не ясным. Не очень-то углы округлялись. Что-то было в этом такое, что сопротивлялось правдивому пересказу. Недопонимал я чего-то – в чем и должен себе был признаться.

Тогда, на уроке алгебры, я не мог себе объяснить странную сцену со всей этой комиссией в актовом зале, но и годы спустя точно так же терялся, пытаясь постичь внутреннюю логику того короткого разговора. «Кто это?» Странноватый вопрос. Вроде понятно к чему, и все равно что-то не то.

Однажды мне вспомнилось, как читал (давно уже) у Довлатова что-то тоже связанное с Достоевским. Не хочу уточнять – не важно. Там кто-то к Довлатову домой пришел не то милиционер, не то еще кто-то, а у Довлатова на стене портрет Солженицына, – пришедший увидел и говорит: «Достоевский!»

Так вот однажды мне вспомнилось, как я это читал, и еще в связи с тем чтением вспомнилось, что, когда читал, мне все что-то еще вспомниться хотело.

И вспомнил – что.

Наш случай с Достоевским.