Чтение онлайн

– Ты чего-нибудь хочешь?
– спрашивает Гера поминутно.

– Уймись наконец!
– хохочу я.
– Не то я потребую белый лимузин, мужа-олигарха и пару коньков в придачу!

Гера смотрит на меня нехорошим, проницательным взглядом. Слишком проницательным. Сейчас последует ТОТ САМЫЙ вопрос.

– Аська, ты продолжаешь принимать свои таблетки?
– наконец роняет он.

Вот оно. Племянник быстро догадался: живой и веселой я становлюсь неспроста. Антипсихотики забирают не только то, от чего ты и так стремишься избавиться, но и то, что ты бы по доброй воле ни за что не отдала - способность просто шутить, просто смеяться, просто работать, просто выдумывать свое, никем до тебя не выдуманное, порожденное твоим воображением, твоим личным волшебником, спрятанным глубоко в мозгу. От таблеток он пропадает, перестает беседовать с тобой, обсуждать дела, давать советы, избавлять от одиночества, от ощущения, что все кругом РАЗГОВАРИВАЮТ - и только ты, словно глухонемая, запертая к тому же в одиночке, тупо, молча пересыпаешь песок своих дней из ладони в ладонь, не имеешь ни друга, ни собеседника, ни защитника...

Я знаю, сейчас он и без моих жалких оправданий все поймет и начнет ругаться. Он смешно ругается, как-то по детски, беспомощно, но я все равно стараюсь сделать обиженный вид, будто взаправду сержусь на его обвинения, будто принимаю их всерьез. Но Гера, вопреки моим ожиданиям, молча смотрит на меня и что-то напряженно обдумывает.

– Хочешь попробовать еще раз?
– спрашивает он.

Я киваю. Конечно, хочу. Я все время хочу попробовать еще раз, самостоятельно, без проклятых таблеток уравновесить свою жизнь. В ней что-то сдвинулось, когда я была уже совсем взрослой, тридцатилетней - сдвинулось и покатилось, набирая скорость, точно камни в осыпи, и потекло, и накрыло меня оползнем, тоннами неподвижной грязи, перемешанной с камнями, сломанными деревьями, порванным и перепутанным хламом из снесенных домов... Я выжила, выкопалась из-под оползня, а теперь хочу так устроиться, чтобы больше никогда, никогда не настигла меня чертова лавина. Хочу понять, где я ошиблась и как мне сжиться с последствиями той давней, похороненной в неведомом вчера ошибкой.

Что ж. Моему самому близкому - нет, единственному близкому человеку не нужно объяснять, в чем состоит смысл моей жизни. Он и так понимает. Просто он бессилен. Как и я.

– Может, тебе отвлечься?
– рассуждает Гера.
– Они говорят, тебе нужно хобби.

Они - это психиатры. Они все время говорят... всякое. Заведите друзей, заведите хобби, заведите собаку. Ах, у вас кошка? Вторую заведите! Чаще гуляйте, чаще общайтесь, чаще бывайте на людях, наладьте отношения с родными, мы им книжечку подарим, в которой четко прописано, как с вами нужно обращаться, дабы чего не вышло...

Я не могу ни возразить им, ни согласиться. Большая часть того, что они мне советуют - это игра. Игра в помощь, игра в лечение, игра во внимание, игра в надежду. И они придут в бешенство, если узнают о моих планах. О моих планах проторить свой собственный путь на свободу из этой одиночки.

Все, что меня действительно занимает, мне вредно. Это как еда: что бы ты ни любил, тебе этого нельзя. И неважно, в каком количестве. Да хоть в микроскопическом - это ВРЕДНЫЕ продукты. От них бывают холестериновые бляшки, диабет, диатез, дисбактериоз, фиг знает какие еще «ди». Так что держи свои шаловливые ручки подальше от прилавка с вкусностями.

Как говорила моя мать, «еда должна быть невкусной, иначе фигуре капец». Она была большая мастерица хранить фигуру, моя мама. Это был джойстик ее жизни - охрана фигуры.

А у меня - другой джойстик. И когда мне начинает казаться, что жизнь моя утрачивает смысл, я не могу не ухватиться за него. Вот и сейчас я готова - да что там, прямо руки чешутся - стиснуть на нем пальцы. Мой джойстик Гера высокопарно называет «творческим мышлением».

Хотя на самом деле это скорее коктейль из лени, обжорства, сидения у окна и чтения всего подряд - пока в голове сама собой, из трепотни внутреннего голоса, из обрывков разноголосицы со двора, из завиральной символики снов не вылепится еще один штрих к картине верхнего мира, которую я собираю, словно паззл, уже многие годы. Тогда еще один осколочек станет на свое место, и душа моя воспарит.

– Я завтра зайду, - сухо говорит Гера, окидывая взглядом мое жилище.
– Принесу тебе молока и... В общем, зайду.

– Ты ангел, - улыбаюсь я в ответ.

Гера знает: для меня главное сейчас, главнее всего на свете - удержаться на тонком-тонком краю доверия и интереса к окружающему миру. Это даже не край, не тропка - это канат над пропастью, скользкий и провисающий, по которому я иду без балансира и без страховки, а другой его конец прячется за серым туманом, поднимающимся из бездны.

В общем, у меня оч-чень много дел. Так много, что и не сосчитаешь. Хотя на первый взгляд я свободна, словно ветер. Наполовину загипсованный ветер.

Глава 4. Железная поступь будущего

Я - человек довольно трусливый. Признаюсь сразу и без колебаний: я непрерывно боюсь будущего. В психологии это называется «повышенной тревожностью». Ну, не оскорблять же врачам нас, трусов несчастных, называя вещи - и людей - своими именами? Мы же от этого не выздоровеем - скорее наоборот...

Что ж, я понимаю: когда оно - будущее - меня настигнет, придется стоять насмерть. Против таких же, как я сама, нервно-озлобленных людей, всегда готовых к подставам со стороны будущего. Мир - это бескрайняя рукопашная, в которой мы бьемся друг с другом даже не за свои интересы, а за интересы своих сюзеренов: начальства, родни, друзей. И неизвестно, кто принесет нам больше боли - противник или соратник. Мне наносили раны и те, и другие.

Вода в моем бокале обросла хрустальными пузырьками, выдавая, что она - не водка. Спиртное мне нельзя. По крайней мере, пока нейролептики из организма не выйдут. Поэтому я делаю вид, что у меня не то язва, не то долгосрочная завязка.

О моем состоянии немногие знают, ну и я не рвусь их просвещать. Иначе все мои душевные качества, и плохие, и хорошие, будут списаны на счет диагноза. Не хочу превращаться в ходячий диагноз.

Передо мной расселись, как на параде, два стана моих злейших врагов - издатели и коллеги.

Я часто думаю: вот интересно, в других профессиях тоже так: окулист считает своим соперником уролога, уролог - стоматолога, а стоматолог - патологоанатома? И все они, собравшись в ординаторской, объясняют друг другу ничтожность и бессмысленность усилий ДРУГОГО? Дикость, если глянуть со стороны. Но в свете постулата вечной конкуренции...

Рядом с бокалом стоит уродливая статуэтка желтого металла. Самоварное золото, голая грудастая Ника[3], по колено увязшая в деревянной подставке. Время от времени мне вручают что-то такое - в рамочках и на подставке. Но разве это делает тише железную поступь будущего?

Вот и сейчас - издатель подходит, наклоняется ко мне над блюдом с бутербродами, нещедро усыпанными подсохшей красной икрой и просительным голосом предлагает пройти поговорить.

Знаю я, чего он хочет. Халявы, как и всякий издатель. Это только кажется, что умильно-жуликоватое личико улыбается, а ручки складываются на груди в мирном жесте. На самом деле на лицо его падает железное забрало, а воздух над головой со свистом прорезает меч. Назревает резня. И резать будут мою книгу. Если ее уменьшить вдвое и издать брошюрой в мягкой обложке...

– Нет, - говорю я замирающим от ужаса голосом.
– Мы с вами уже это обсуждали. Нет.

Туше. Издатель отходит, набираясь сил для новой схватки.

– Правильно, правильно, - бормочет какое-то пьяно-восторженное лицо, возникая из-за моего плеча.
– Такую книгу - и резать...

Мне хочется ответить холодно и мрачно, с намеком на его, лица, бездарность и лизоблюдство, но я лишь неопределенно улыбаюсь.

Мне жаль этих людей. Всех, без исключения. Ни один из них не сознает возложенной на него роли и покорно бредет к поражению. Нетрезвое лицо с печатью восхищения принадлежит писателю, который надеется распалить меня до того, чтобы я нагрубила издателю, разорвала контракт - и освободившаяся сумма, может быть, прольется манной небесной на него, мнимого радетеля моих интересов. Он не понимает, что в очереди за манной он где-то в самом конце списка.