Чтение онлайн

– Ты хотел меня о чем-то спросить?- вдруг громко сказала Катарина. От неожиданности Вадька вздрогнул, но нашелся что ответить:

– В твоей компании время всегда содержательней. Может, оно не такое динамичное, длится дольше, чем обычное время, то есть время без тебя. Иногда даже кажется, что время твое слишком затянуто. Что в нем много фетиша. Потом это ощущение проходит и остается соль.

– Соль?
– недоуменно переспросила Катарина.

– Да, соль. А как же без нее?

В избе под вывеской Собака баска Вилли. Бар, как всегда, было сильно накурено, било в нос резким запахом потных надушенных тел. Ходасевич огляделся: новая, незнакомая ему тусовка с хмельной самозабвенностью играла в стриптиз с капустой. Неподалеку гораздо меньше народа метало цветные дротики в карту Сум, в очередной раз завоевывая кому-то город. Вадька всмотрелся: Тома среди возбужденных стрелков не было. А жаль. Я бы с удовольствием съездил ему по харе! Ходасевичу стало скучно. Он поискал взглядом Катарину - не видать нигде его неверной подружки! Покинула его, отправилась, видно, охмуривать новую жертву. Интересно, сколько у нее в запасе керамических Эросов?

Вдруг Ходасевич заметил Василия Ивановича. Старый чиновник, уронив голову в тарелку, кажется, с паштетом, полусидел-полулежал за стоящим в углу столиком. Сердце у Вадьки нехорошо закололо. Вообще-то, ему глубоко наплевать было на старого пердуна, но мало ли что... Ходасевич подошел ближе к столу - Сахно не подавал признаков жизни. Под стулом, на котором он сидел, расплывалась темная лужица. Вадька, тревожась, наклонился, взял безжизненную руку старика, но пульс искать не стал - из полуоткрытого рта Сахно в нос ударил смрад перегара. В тот же миг снизу раздался насмешливый женский голос: Вася в жопу пьян! Ходасевич заглянул под стол - сидя на корточках, там озорно писала Ника. Ходасевич плюнул в темную лужицу и, не оборачиваясь, выбежал из бара.

Быстро поймал такси - форд пяти-шестилетней давности.

– Конечно, всякое бывает, но чтобы женщина работала таксистом, такое я лишь однажды видел!
– Ходасевич ни с того ни с сего завел с водителем разговор.

– Теперь не скоро увидишь,- глянув искоса на пассажира, ответил таксист.Я знаю лишь одну такую девчонку... Надо ж такому случиться,- водитель сокрушенно вздохнул,- сегодня ее угораздило втесаться в грузовик. Правда, тот хмырь сам виноват - грубо, сволочь, подрезал ее форд. А она привыкла к красивой езде...

Ходасевич больше не слышал таксиста. Он ясно вспомнил ту жизнелюбивую красивую женщину.

– ...Но ничего! Ты, я вижу, знаком с ней. Не боись! Девчонка хоть и ухоженная, но из отчаянных. Отделалась легкими повреждениями. Сейчас в ЦГБ лежит, там можешь ее спросить...

Ну слава Богу!- вздохнул Ходасевич, но сердце не отпускало. Вадька никак не мог избавиться от навязчивого внутреннего диалога с тем волосатым мужиком, которого он сегодня саданул о гончарный круг. Вадька уже мысленно орал ему, а тот как воды в рот набрал... Такси, виляя по извилистым барановским улочкам, подъезжало к странному дому.

Метрах в тридцати от него, за углом старенькой хаты Вадька заметил капот чьего-то задремавшего уазика, но не придал этому значения: все внимание Ходасевича было обращено на Катаринин дом. За высоким мрачным забором, как в утробе матери, притаилась черная тишина. Отворяя тяжелую дверь в воротах, Ходасевич напрягся: он готов был услышать крик, обязательно дикий, истошный... Черт! Тихо... Проникнув в пустынный, будто заброшенный, двор, Вадька вновь забеспокоился: Не кричат только мертвые... Интересно, когда человека рожают или убивают - он кричит одинаково?

*12*

В доме горел все тот же ровный, флегматичный свет, словно быстротечность времени его не касалась. Проходя по длинному, как подземный ход, коридору, трудно было понять, что снаружи - день или ночь, зима или поздняя осень, рай или ад. Дом, странный, неуживчивый, щедрый на разные пакости, сейчас варился в собственной тишине, был оторван от реальности, как человек с помутившимся сознанием. В таком доме могло все случиться!

В дурной комнате на гончарном круге в одиночестве истекала красным воском свеча. Ее дрожащий, напуганный темнотой свет проходил Млечным путем вдоль черной спины лежавшего неподвижно человека. Голова его выглядела неестественно круглой, будто распухшей, и этим вселяла ужас в бедного Ходасевича. Руки его дрожали. Черт! Во попал! Що зараз робыти з цым жмурыком? Вадька почувствовал острую необходимость занять чем-нибудь руки. Пальцы нащупали камень. Наклонившись к свече, так, что ее жгучий язычок едва не лизнул щеку, Вадька поднес камень к глазам - то была окаменевшая белая глина.

Ходасевич, рассвирепев сам не зная отчего, отшвырнул глину в угол, захваченный комнатной мглой. Быстро ощупал гончарный круг и тут же успокоился - пальцы коснулись холодного, мягкого и одновременно упругого. Да, в глине чувствовалась удивительная упругость, словно то была и не глина, а чье-то молодое сильное тело. Мурашки побежали по Вадькиной спине. Он, воодушевившись вдруг предчувствием чего-то пока еще неосознанного, но уверенность нарастала - обязательно необыкновенного, улыбнулся и осторожно свернул глиняный блин в трубочку. Стал раскатывать ее, быстрей, еще быстрей!.. Свеча слетела с круга и, зацепившись обо что-то огненным гребешком, сникла. В кромешной темноте Ходасевич докатал глиняную колбаску из нее вышла прямо-таки увесистая дубинка. Похлопал дубинкой по руке - она влажно зашлепала по ладони,- почувствовал, как она гнется. Потом отогнул ее конец и слепо поднес к лицу - через несколько секунд конец дубинки уперся ему в щеку. Поразительно! Разогнулась!..

В такой позе, с поднятой вертикально глиняной дубинкой, Вадьку врасплох застал жесткий свет, вспыхнувший в комнате.

– Ого! А это кто, Андреич?!
– молодым, по-сумски грубоватым баском воскликнул худенький, низенький человечек в форме. Второй милиционер, выше и гораздо крупней молодого, выхватил с левого бока дубинку и, нацелив на обалдевшего Ходасевича, словно собравшись сыграть с ним в бейсбол, прорычал:

– А ты у него спроси! Ты кто?
– здоровый милиционер глазищами цеплял Ходасевича, как пацан пацана, но тут же осекся: взгляд его упал на ногу в мужском туфле и брючине - в тени гончарного круга, казалось, замертво распласталось тело человека.- Е... твою мать! Под конец дежурства такое! А ну-ка, Саня, глянь - дышит чи жмурик уже... А ты что встал бараном?! здоровяк отвел слегка за спину руку с дубинкой. Казалось, еще миг - и он ринется на перетрусившего Вадьку.- Быстро брось свой прут!!

– Глина это,- промямлил Ходасевич.

– Яка ще глина?! Ты мне мозги не пудри! А то щас твои на тесто пущу!

Ходасевич послушно уронил глиняную дубинку, та больно стукнула его по коленке.

– Ой!
– вскрикнул Саня, выпрямляясь над неподвижным телом.- Андреич, это не жмурик. Это кукла. У нее голова из тря...

– Что ты несешь?!
– здоровяк нагнулся над телом.- На хрена она здесь?.. Это ты, что ли, придурок, бросил? А ну давай сюда паспорт!

– Чей, куклы?
– неожиданно даже для самого себя пошутил Ходасевич.

– Шо-о?! Прикалываешься?!
– угрожающе надвинулся на Вадьку здоровый милиционер.- Щас мы тебя так по-при-калываем! Саня, быстро за руль! Едем!

В отделении пахло казармой. На душе у Вадьки было противно и страшно. Мерзко от такого скопления разного люда - сброда и вроде бы нет, но одинаково несимпатичного, наверное оттого, что судьба свела Вадьку и всех этих людей, прячущих или, наоборот, пялящих на него глаза, схватила за шкирку и стукнула лбами друг о дружку здесь, в отделении раймилиции. Навряд ли грешникам приятно общество друг друга в аду!

– Ну, выкладывай!
– усталым, безразличным голосом начал допрос мужчина лет 35, одетый в черный кожаный пиджак и такого же цвета джинсы. Его высокий, с большими залысинами лоб показался Ходасевичу похожим на живот беременной женщины. Неужто мыслей столько умных?

– Да я ни в чем не виноват!
– с плохо скрываемой дрожью в голосе стал оправдываться Вадька. Но тут ему под левую лопатку больно уперлись чем-то твердым.

– Уйди прочь, Андреич!
– поморщился следователь.- Еще будет время... поговорить с человеком. Да. Так я не услышал, в чем ты не виноват!