Потанцуй со мной
Шрифт:
Бью еще раз.
И еще…
— Алё, — слышу шепелявый мерзко-свистящий звук из-за спины, не оборачиваюсь. — Слышь, — громкий свист. — Я тебе говорю, уважаемая, ык, — икает алкашка, а ее собутыльницы хрипло гогочут. — Чавой-то бакланишь, синюшная? Тебе велено было не отсвечивать. Завали лопату*, а то без кишок** останешься. Могила у нас девочек любит, правда Могила?
— Точняк, — я слышу, как скрипит двуярусная металлическая кровать и шаги, которые становятся ближе.
«Мамочка-мамочка», — крепко зажмуриваю глаза и прикусываю щеку изнутри, чтобы не застонать и не показать им свою слабость.
Не плакать…
Только не плакать…
Всё закончится…
Всё когда — нибудь заканчивается…
Я буду кричать, я умру, но не позволю ей до себя дотронуться, я не переживу и не отмоюсь, я…
Лязгает со скрипом тяжелая дверь, и этот звук мне кажется самым прекрасным.
Отшатываюсь и гипнотизирую маленькое окошечко, пока проворачивается замок. Мое сердце стремительно набирает обороты, разгоняясь до предельной скорости, и когда в широком проеме появляется молодой парень в форме, я чувствую перерождение.
— Сурикова! На выход. Руки за спину. Лицом к стене.
Меня не надо долго упрашивать, потому что я уже в коридоре упираюсь лбом в стену.
Слышу тяжелые, поспешные шаги. Они приближаются с космической скоростью.
Поворачиваю голову на звук и вижу Его, уверенно шагающего в мою сторону.
Крупные мужские губы сжаты в тонкую, еле заметную линию, брови сведены к переносице, а на лбу проступили три горизонтальные глубокие морщины. Это устрашающее лицо — самое родное для моей изнуренной души в этом чистилище, и я, не задумываясь о том, что он здесь делает, как он меня нашел и что ему от меня снова нужно, просто срываюсь с места и несусь к нему на встречу как к снизошедшему Ангелу.
Его крепкие руки — самые родные, ловят и оборачивают в кольцо. Самое безопасное место рядом с опасным мужчиной. Я вжимаюсь в него полностью и хочу пролезть глубоко в тело, как плющ, обвивая руками-ногами…
Утыкаюсь в пиджак и когда чувствую, что мне позволяют, даю себе разрешение — плачь, Сурикова.
Реви, девочка…
Выплачь то, что держала. Это именно те слезы, которые непременно нужно выплакать, чтобы внутри все зажило.
— Погоди, приятель, — его рука меня покидает и пытается отстранить мое прилипшее тело. Я хватаю зубами лацкан пиджака, потому что меня нельзя сейчас трогать.
Только не отдавай меня ему обратно.
— Тише, тише, бедовая. Удостоверение только достану…
Ничего не хочу слышать…
Он копошится во внутреннем кармане пиджака, что-то быстро извлекает и я вновь чувствую руку на своем затылке.
— Пару минут, дружище.
Я не знаю и не слышу, что ему отвечают, я просто тихо ору, кашляю, плююсь и икаю.
— Ну всё, маленькая, всё… — сжимает затылок, а мне так больно, что хорошо.
Гладит по голове, прижимает ближе и дышит горячо-горячо в макушку.
Не отдавай…не отдавай…
Посади в свою потрясающую машину, включи своего любимого Маршала и делай, что хочешь.
Кто бы ты не был: адвокат, маньяк или убийца — мне плевать…
Роднее тебя сейчас нет…
Безопаснее тоже…
— Тшш… — шепчет. — Убью суку…
Убьет? Меня?
Да и пусть.
Лучше он, чем там…в камере с грязью…пусть лучше этими мягкими руками домашнего котика…
— Время… — слышу неуверенное сзади.
Неет! Нет!
Мой маньяк с трудом меня отдирает и удерживает за предплечья.
Кручу беспорядочно головой.
Никуда не пойду.
— Юля! — гаркает. — Ты едешь домой, ты в безопасности, — встряхивает за плечи.
— Ты меня слышишь? Юля!
Распахиваю глаза и смотрю в его сосредоточенное лицо.
Оно шарит по мне яростно, скручивая взглядом желудок и поднимая ворох мурашек.
Что он говорит? Я еду домой?
Киваю-киваю быстро.
Мой подбородок дрожит, а пальцам больно, это я так держусь за его рукава.
Отпускаю.
— Умница, — снимает с себя пиджак и набрасывает на мои голые плечи. Мое тело от соприкосновения с тёплой нагретой шелковой подкладкой вопит, что оно дома, а я вдыхаю такой знакомый и будоражащий запах мужчины. — Идем.
Ничего не помню и не соображаю, как оказываюсь на первом этаже контрольно-пропускного пункта, потому что мой маньяк везде сопровождает меня, а я лишь подписываю бумаги.
— Господи, Юленька, — прижимая ко рту ладони, ко мне мчится мама Матвея.
Она сама обнимает меня, о чем-то причитая.
Я неподвижна.
Просто смотрю в пол и грею руки в пиджаке.
Мне не хочется смотреть ей в глаза, которые сейчас полны слез и отчаяния.
Она ни в чем не виновата, но она породила человека, которого я в данную секунду ненавижу.
Она надолго прижимает меня к себе, и я ощущаю, как подрагивают ее плечи.
Она плачет.
А я уже нет.
Внутри пустота. Такая, которая приходит на место перенесённого стресса.
Опустошающая внутренняя тишина.
Свирская хочет разделить со мной свою боль, но я не принимаю ее.
Это больше не моя боль…
Ей страшно принять и понять, что ее единственный любимый сын сейчас там, среди преступников, и его кровь отравлена наркотическим ядом.
— Как ты, милая? — отстраняется и утирает носовым платком потекшую тушь.
Как?
Как человек, который побывал в канализации с крысами, гнилью и дерьмом.
Как человек, который ссал в баночку вместе с наркоманами.
Как человек, которого ударил ваш сын.
Как человек, который видел, как падает в пропасть личность, превращаясь в обезличенное существо.
Так как я себя чувствую?
Молчу.
Я поступаю, как неблагодарная сука, потому что, вытаскивая из задницы сына, она не забыла вытащить и меня.
Но сейчас во мне нет слов благодарности, я разбита и выжжена, поэтому ничего не сказав, обхожу Ирину Владимировну молча.
— Как же так, Юля? — хватает она меня за руку. — Ты знала, что с Матвеем беда и ничего не сделала? — взрывается Свирская. — Что же вы все натворили? — закрывает лицо руками, рыдая навзрыд. — Почему ты не сказала? Почему молчала, Юля?