Чтение онлайн

Сыну деревенского старосты вживили в плечо «советское детекторное устройство», у него до сих пор шрам красуется.

А еще — члены «Аль-Каиды» свободно ходят в Балимо через границу из западного Ириана — той части Новой Гвинеи, которая принадлежит мусульманской Индонезии. А в джунглях видели людей в форме «ХАМАСа». И неизвестно, зачем они явились. Ходят слухи, что они охотятся за Ковчегом. А все, мол, потому, что разошелся слух: гогодала — израильтяне, и у них есть святой Ковчег. Они — хранители Горшка с огнем, стражи Малеза. Люди стали готовиться к отъезду туда, откуда пришли несколько тысяч лет назад. Скоро прилетят израильские самолеты — доставить людей и Ковчег обратно в Израиль. Ковчег вернут в Храм, откуда его унесли перед разрушением Иерусалима.

Однажды во время поисков потерянного города Сенны, в Йемене, мне подарили серебряную джамбийю еврейской работы с арабской надписью: «Да сохранит тебя Аллах от того, чего ты больше всего страшишься». Когда мы плыли обратно в Балимо, я пожалел, что не взял кинжал с собой. Уж теперь я знал, чего боюсь больше всего.

Во время обратного плавания у моих спутников разгорелось желание поучить еврейский язык.

— Научи нас говорить по-еврейски, Богале. Когда мы приедем в Израиль, мы сможем там разговаривать с людьми. Научи нас, Богале!

Я научил их нескольким словам и фразам, мы поговорили о евреях и арабах вообще, о жизни в Израиле; поговорили об угрозе народу гогодала со стороны варваров-мусульман из Ириан Джая — индонезийской и частично мусульманской части Новой Гвинеи; граница с Ириан Джая проходит недалеко от устья реки Флай. Еще мы поговорили о Малеза — священном Ковчеге, Горшке с огнем, о том, как странно, что вдруг не осталось и следа от древних каноэ, которые видели совсем недавно, и от их драгоценного груза, который тоже был хорошо виден невооруженным глазом. Мы обсудили шансы отыскать Ковчег в лагуне, побеседовали о необходимости снарядить большую экспедицию, чтобы обнаружить его убежище. Мой скепсис давно уже уступил место стойкому неверию. Гогодала твердили о тайнах предков, о байках стариков, о древних преданиях, передаваемых из поколения в поколение. Мне казалось, что я все это уже слышал. Мои спутники были твердо убеждены: я — Богале, который поднимет Ковчег на поверхность и поведет народ обратно в Святую землю. «Богале, Богале! — пели они. — Ты пришел, чтобы отвести нас обратно, пришел отыскать Ковчег. Богале, Богале».

Мы шли по какой-то заросшей заводи. Подвесной мотор заглушили и потихоньку гребли веслами, расталкивая тростники. С обеих сторон нас окружали высокие камыши и деревья с нависающими ветвями; каноэ едва ползло сквозь густую листву. Я старался не смотреть на тростники, в которых, несомненно, кишели змеи, и мечтал поскорее выбраться на открытую воду, где можно опасаться разве что крокодилов…

Я как раз подбадривал себя хорошим глотком «Лафройга» из фляжки… и вдруг у меня чуть не остановилось сердце. Я увидел двухголовую змею. Мне мигом вспомнилась легенда лемба, по которой Ковчег стережет змея с двумя головами; разум мой немедля повернул к безумию. В панике я оглядывался вокруг. Неужели где-то в этих тростниках спрятан Ковчег?! Я снова посмотрел на воду и понял, что вижу два омерзительно скользких и зеленых конца одной и той же змеи. Тут блеснуло лезвие тяжелого малайского криса, и в лодку, извиваясь, шлепнулись — прямо к моим ногам — две половины питона.

— Ты что, Богале? Это дар Яхве! — Радость, сиявшая на их лицах, слегка меня успокоила.

— Сегодня у нас будет хороший обед, — сказал Вайза, потирая руки. — Это животное для нас большой деликатес, вы, наверное, и сами знаете. Мы обычно едим его на свадьбах.

— На моей свадьбе такого точно не будет, — пробормотал я, с нежностью вспоминая Марию. На темном худом лице Тони появилось озабоченное выражение.

— А что? — спросил он. — Это не кошерное?

Я твердо и авторитетно, как только мог, произнес:

— Мне жаль, но питон — не еврейская еда. Не кошерная, Тони, совсем не кошерная.

Попытка, как выразился Рувим, взглянуть с другой колокольни привела меня к столкновению с тем, чего я боюсь больше всего на свете. Еще она привела к тому, что меня приняли за мессию. Еще она заставила меня понять, какой резонанс во всем мире получила тема Ковчега и как разнообразно она трактуется у разных народов. Лишь самого Ковчега, Ковчега во плоти, таки не было. Совершенно понятно, ясно и очевидно: здесь его нет. Как бы сильно мне ни хотелось. Даже если когда-то он тут и был, я не имел никакого желания искать его здесь и дальше — в этой змеиной яме. И если он здесь — во что я не верю, — то пусть здесь и остается, в своей заросшей тростниками и кишащей змеями лагуне. Я мельком подумал об отце: он бы, конечно, остался, змеи там или не змеи… А вот я — нет.

Я вдруг вспомнил свою подругу и затосковал по сальсе, по лондонскому пиву, приличному вину, мелкому дождику, роскошной китайской кухне, по Марии в своей постели, по настоящим газетам, театру. Я скучал по классам и библиотечным залам Блумсбери. Библиотеки! Где-то в самой глубине души я всегда верил, что убежище Ковчега откроет мне какой-нибудь пыльный фолиант в одной из великих библиотек мира — Ватиканской, Бодлеанской, Британской. Вот это и будет моим следующим приключением!

Из Порт-Морсби я позвонил Рувиму и сообщил ему плохую новость: Ковчега в Папуа — Новой Гвинее нет. И сказал, что возвращаюсь в Лондон. А он, если пожелает, может оплатить мне курс аверсионной терапии. В обозримом будущем я намерен вести сидячую, размеренную жизнь ученого.

13

СТРАЖИ КОРОЛЯ

Терапия мне не помогла.

За пять лет след остыл еще больше. В 2004 году мне сделали серьезную операцию, которая надолго приковала меня к постели. Выздоравливал я долго и успел получить огромную дозу плохих новостей. Неожиданно, от сердечного приступа, умер Рувим. Это произошло осенью 2005 года. В моей жизни образовалась страшная пустота. Лишенный его поддержки и энергии, я испытывал искушение оставить поиски Ковчега. Я говорил на эту тему с отцом; он старался поддержать мой дух.

— Ты уже давно как неживой, — сказал он. — Пока можешь — делай, что должен.

В то время я был еще слишком слаб, чтобы предпринимать какие-либо действия, поэтому проводил много времени в библиотеках, занимался и преподавательской работой, и вопросами, связанными с Ковчегом.

К тому времени я еще больше уверился: рассуждения, которые привели меня к выводу, что последним воплощением Ковчега стал Нгома Лунгунду, верны. Он почти наверняка где-то в Африке. Но где именно?

Настал февраль 2007 года. Я сделался нервным и раздражительным. Я устал от книг, библиотек, научных трудов и диссертаций.

Я устал от института, от коллег. Мне хотелось дышать, двигаться, хотелось опять путешествовать.

После перенесенной болезни доктора запретили мне совершать утомительные поездки. Я уже собирался выбросить свои старые «тимберленды», которые всегда надевал в дорогу. Теперь же, когда мне стало лучше, захотелось их достать и смазать. Захотелось кинуть в холщовую сумку какие-нибудь пожитки и сорваться с места. И где-то в голове, как бывало раньше, опять зазвучали киплинговские строки:

Там, за этими горами, что-то прячется. Иди же!

Отыщи, оно сокрыто, ждет тебя оно, иди!

Те, кто когда-то так или иначе имел отношение к моим поискам, больше не могли ни участвовать в них, ни поддерживать меня, ни отговаривать. Из моей жизни ушел не только Рувим. Ослепительно прекрасная Мария бросила меня в 2006 году, не сказав ни слова, и уехала к себе на родину. Дэвид Паттерсон, мой учитель, умер от рака годом раньше, в 2005 году. Шула Эйзнер, моя давняя приятельница из Иерусалима, умерла в том же году, тоже от рака. Давно нет в живых Донияха и Рабина. В 2003 году умер Мазива, в 2005-м — Сэмьюэль Моэти. И Дауд тоже умер — он заразился СПИДом и скончался в феврале 2006 года. Диссертацию он так и не дописал.