Чтение онлайн

— Иди, иди, — со смехом сказала Кэрол. — Мне представилась хорошая возможность узнать твоего мужа, и после десерта я дам ему оценку по десятибалльной шкале.

Я села на предназначенное мне место, но для своих соседей оказалась плохой собеседницей, так как большую часть времени следила за Кэрол и Уорреном, пытаясь определить, удалось ли им найти общий язык. А когда не бросала на них взгляды украдкой, вспоминала прошлое.

После аборта Кэрол переполняли чувства вины и сожаления, и всю первую половину 1999 года мы обе были одинаково несчастны. Единственным утешением служило то, что мы страдали вместе. Горе — пусть у каждого свое — сблизило нас, и между нами завязалась крепкая дружба. Почти все время, что мы были не на работе, мы проводили вместе: подолгу беседовали, подолгу молчали. Часто проливали слезы в парке Святой Анны, иногда — гуляя по Доллимаунт-стрэнд[23]. Вечерами мы торчали дома — ели печенье в шоколадной глазури и смотрели телесериалы: «Элли Макбил» или «Секс в большом городе».

Кэрол спасла меня от смерти, когда я наглоталась таблеток. А в те месяцы дикого отчаяния спасла во второй раз. Никто из моих подруг, уже имевших женихов или мужей, не хотел слушать про Марка. Он — пройденный этап, в один голос заявляли они, с ним покончено, жизнь продолжается. Но порой не получается просто продолжать жить. Нужно выговориться, излить разочарование и горе.

К лету мы обе немного воспрянули духом, были готовы к тому, чтобы маленькими шажками возвращаться к светской жизни. Несколько раз в неделю стали посещать ночные клубы на Харкорт-стрит. В сентябре Кэрол решила на год уехать в Австралию. Она хотела, чтобы я отправилась с ней, но я не была перелетной птицей. Десятого декабря на рождественской вечеринке я познакомилась с Уорреном. Второго января Кэрол улетела в Перт.

После ужина мы с Кэрол воссоединились и вернулись на скамейку в коридорчике, ведущем к черному ходу. Нам столько всего нужно было рассказать друг другу.

— Вижу, Чудик, твоя жизнь не стоит на месте, — заметила она. — Замужество, ипотека, материнство, да?

Я рассказала ей все про Джека (ему три года) и Сайэру (ей всего годик) и спросила, есть ли у нее дети.

— Боже, нет, — ответила она. — Ни детей, ни мужа, ни дома, даже страны нет. Свободна, как птица.

— Да, — промолвила я, а про себя подумала: «Это здорово, когда тебе двадцать или тридцать. Но в тридцать восемь…»

— А вот ты! Бог мой, — продолжала Кэрол, — где та девушка, что лежала на коврике в ванной, ожидая смерти?

Да.

— Так как тебе Уоррен? — спросила я, меняя тему разговора.

— Милый.

О боже.

— Да, — сказала она. — Он очень, очень… милый.

Я хорошо знала, что означает слово «милый» в устах Кэрол. Скучный и банальный. Словом «милый» она словно выносила мне убийственный приговор, осуждая за то, что я избрала спокойную жизнь с безобидным неинтересным человеком.

— Полагаю, Уоррен не знает, как мы с тобой подружились? — уточнила она.

— Нет.

— Понятно.

Но я знала, что она ничего не понимает.

Кэрол начала говорить мне о преимуществах переселения в другую страну в середине налогового года. Ей удалось вернуть уплаченные налоги в обеих странах. Что-то вроде этого. Точно я не поняла, так как слушала ее вполуха. Я объясняла себе — в очередной раз, — почему никогда не рассказывала Уоррену о своей попытке самоубийства.

На первых порах нашего знакомства открывать это, разумеется, было бы глупо. С той самой минуты, как я увидела Уоррена, мне стало ясно, что он — человек совершенно иной породы, не такой, как все мои бывшие приятели, и в частности Марк. Уоррен был честный, добрый, внимательный, и это лишь малая толика его достоинств. Характеризуя его одним словом, я бы сказала, что он — джентльмен. И я четко понимала две вещи: во-первых, что он наверняка человек надежный; а во-вторых, что он не должен знать о том, что я и в самом деле с приветом.

Постепенно я рассказала Уоррену историю своей жизни, в том числе о Марке, но про попытку самоубийства умолчала. Незачем выкладывать о себе абсолютно все. Ведь, по сути, тот поступок совершила другая я. Наши отношения развивались, я вновь обрела уверенность в себе. Стала столь непохожа на себя прежнюю, что то ужасное событие вспоминала как нечто нереальное, как эпизод мыльной оперы.

— Ну что, дамы, — сказал Уоррен, — позвольте освежить ваши бокалы?

Мы отдали ему свои бокалы, и он исчез.

— Мне нравится его акцент, — сказала Кэрол. — Где ты с ним познакомилась?

— Он из Белфаста, а познакомились мы в «Волосатом лимоне», на корпоративной вечеринке по случаю Рождества. Незадолго перед твоим отъездом. Я не успела представить вас друг другу.

— Боже! — воскликнула Кэрол. — «Волосатый лимон». Я и забыла про него. Все еще находится на том же месте?

— Находился, когда я последний раз заглядывала туда.

— А «Прорыв к границе»?

— Тоже.

— «Джут»?

— Закрыли. Там теперь интернет-кафе.

Это настроило Кэрол на ностальгический лад. Она принялась вспоминать наши «безумные» деньки до ее отъезда в Австралию: как к нам пристали фермеры с белыми повязками на безымянных пальцах, как в «Абракебабре»[24] какой-то наркоторговец в фуфайке с капюшоном предложил купить «дорожку», а я, пьяная и совершенно несведущая в таких делах, по наивности своей спросила: «Дорожку? В целях благотворительности, что ли?»

— Да, повеселились, было время, — сказала Кэрол. — Особенно ты, шиза!

Она улыбалась мне, словно мы вместе смеялись какой-то общей шутке, но я не понимала, к чему она клонит. И пожалуй, не хотела понимать.

— Помнишь новогоднюю вечеринку, когда ты…

Заметив приближение Уоррена, Кэрол умолкла на полуслове и заговорщицки подмигнула мне, давая понять, что нам обеим известно, что именно она собиралась сказать.

Кэрол и мой муж принялись обсуждать цены на недвижимость.

Канун Нового, 2000 года был не такой, как все предыдущие. Он знаменовал окончание уходящего тысячелетия и наступление нового. Но я встречала его на дрянной вечеринке на Дорсет-стрит с кучкой людей, которые мне не очень-то нравились. С Уорреном к этому времени мы были знакомы уже три недели, но наш роман еще только начинал развиваться, и потому он не стал менять свои планы, уехав встречать Новый год в Белфаст, к своим родным. Утром тридцать первого он попрощался со мной на автобусной остановке на набережной Иден, откуда отправлялся экспресс в аэропорт.

В тот вечер мы с Кэрол пошли гулять рано. Как всегда, сначала посетили пабы на Кинг-стрит, потом — на Харкорт-стрит, но к одиннадцати часам вечера на такси вернулись в Нортсайд[25]. Мы были уже не совсем трезвы, и нам казалось, что это хорошая идея, поскольку в Нортсайде намечалась всем вечеринкам вечеринка. Так сказал какой-то парень. Но он наврал.

Кроме Кэрол, я почти никого не знала из собравшихся. Все парни были потные тупые орангутанги, постоянно спрашивавшие мое мнение о проблеме 2000 года. Из музыки ставили только «Палп»[26] и Принца[27]. Вина вообще не было, приходилось пить пунш. Было уже 11.45, слишком поздно для того, чтобы искать что-то лучше. Да нас в это время уже никто бы и не отпустил. Потом часы показали 11.55. До конца старого тысячелетия и начала нового оставалось пять минут. В дверь позвонили, и, поскольку на звонок никто не отреагировал, это сделала я.

— Привет, красотка, — сказал мужчина, стоявший на пороге.

Это был Марк.

Он шагнул в дом. Я потянулась к нему, поцеловала его.

Мне не хочется думать о том, что произошло потом. Меня переполняет стыд, когда я вспоминаю, как утратила всякое здравомыслие. В двух словах это выглядело так: спустя десять минут Кэрол стала искать меня и нашла в одной из спален на верхнем этаже. Я была с Марком. С тем самым Марком, из-за которого так убивалась у нее на глазах. С тем самым Марком, которого она никогда не видела, но узнала тотчас же — по фотографиям, которые я столько раз ей показывала. В том числе в ту ночь, когда я взяла в руки ножницы и изрезала почти все снимки, на которых он был запечатлен. И вот этот самый Марк теперь сидел на кровати, а я стояла перед ним на коленях. Мои волосы были убраны назад. Я делала ему минет.