Чтение онлайн

Фил нащупал в кармане пистолет. Конечно, Янис одолжил ему своего «Макарова», а куда бы он делся. Главное, что отец ничего не заметил. Он-то ведь строго запретил брать с собой оружие. Неизвестно почему.

Ингвар потянулся и пододвинул поближе свой посох. В конец этой длинной палки был врезан крупный кроваво-красный камень – рубин или аметист. Он таинственно поблескивал в свете излучателей, которым оставалось греться уже недолго. Сияющие глаза Перуна и его друзей – Святовида со Сварогом – вычертили на земле замысловатые треугольники, которые становились все ярче и ярче, будто свечение исходило из самой земли. Это зрелище завораживало.

Филипп заметил, что картина меняется, если смотреть из разных точек: перед глазами возникали и исчезали голографические фигуры, призрачные пирамиды, падающие башни, и все это напоминало… да, конечно, все это напоминало графические модели, скажем, industrial, который он так любил когда-то в детстве. Ник смотрел туда же. Но никто не мог поручиться, что видел он то же самое.

– Сейчас начнется, – предупредил Ингвар. – Желаю удачного трансфера.

Ник хотел о чем-то спросить, но не успел: конунг подхватил свой посох, поднял его повыше, и камень рассыпался искрами, как бенгальский огонь.

Боль была такой реальной, словно кто-то хлестнул кнутом прямо по лицу, и Фил поскорее зажал ладонями глаза. Это тоже был сдвиг, параллакс, но немного иной, не такой, как раньше. Вечером Ингвар что-то говорил о пространственно-временной координатной сетке, только Филипп мало что понял. Меж тем ощущения были такими, будто сама Земля уходит из-под ног и всей своей массой катится куда-то в сторону. На небо Фил глядеть боялся. Было ясно, что ничего хорошего там происходить не может: луна пересекла небосклон и остановилась, бледнея на глазах, потому что на другой стороне неба уже забрезжил рассвет. Путешествие заняло полночи – а по секундомеру меньше минуты. Но секундомера ни у кого не оказалось, да и поглядеть на него не удалось бы, потому что стало совсем темно и почему-то душно.

Затем где-то сверху заскрипели петли. В потолке открылся квадратный люк, и чья-то фигура показалась в ореоле света.

– Добро пожаловать на новгородскую землю, господа гости, – раздался голос. – Надеюсь, путешествие не было утомительным.

Говоривший медленно, тяжело спускался по лестнице. Вот он обернулся к гостям – и оказался пожилым толстяком с одутловатым лицом, клочковатой бородкой и лысиной вполголовы. В руке он держал толстую восковую свечу. Да и сам здешний воздух казался вязким, как воск, и пахло здесь воском, как в церкви, и как будто даже медом.

Вероятно, из-за этого толстяк сперва засопел, закряхтел, а потом оглушительно чихнул. Свечка погасла.

– Да будьте здоровы уже, Борис Александрович, – рассмеялся конунг Ингвар. – Помочь вам?

И он достал из кармана фонарик.

– Никшни, с-сатана, – нахмурил брови толстяк, возясь с зажигалкой. – Да знаю, знаю: анахронизм. Нет у нас еще нормального сатаны в одиннадцатом веке… Не додумались… Ну да какая к черту разница…

Ник с Филиппом переглянулись. Свеча кое-как разгорелась, и окружающая реальность снова раздалась вширь. Гости стояли посреди огромного подвала с низким бревенчатым потолком, где вдоль стен были уложены целые груды восковых голов и связки готовых свечей. Пока они озирались, выпуклые глаза толстяка тоже заблестели интересом:

– А кого это ты приволок с собой, дорогой мой Гарик? – осведомился он. – Что за мальцы? А уж этот-то, темненький, хор-рош… Да какая у нас челочка… В вашем классе тоже был один такой, помнишь?

– Не в нашем, в параллельном. Макс Ковалевский. Как же Макса не помнить? Он же у нас на деревне первым готом был.

– Точно, вы их готами называли… ох, мальчик… поглядишь у меня на настоящих готов в гостином дворе, в штаны наложишь…

– Я не gothic, – возразил Ник. – И вообще…

– Не обижай младшего, Борис Александрович, – перебил его Ингвар. – Да ты погляди на него. Узнаешь, чья кровь-то?

Старикан ткнул свечкой Нику прямо в лицо.

– Ну, ну… – Он вгляделся и довольно осклабился. – Конечно, конечно. Как не узнать. Вылитый Коля Мирский, только темнее. Кольт вечно морду Ковалевскому бил, вот и наградил бог сыночком… Ирония судьбы… рад знакомству, рад… Жаль, сестричку с собой не взял, тоже бы обнял с радостью…

Ник отвернулся.

– Ну хорошо… – Толстяк занялся Филиппом. – А ты у нас кто таков? Верно ли я догадался – молодой Филипп-ярл собственной персоной?

Свечка переместилась. Фил внимательно глянул сквозь пламя свечи прямо в глаза толстяку.

– У-ух ты, – воскликнул тот, нимало не смутившись. – Какие мы суровые. Да не сердись ты, не сердись. Ишь глаза таращит. Давай-ка лучше поздороваемся.

Фил пожал протянутую руку, пухлую, как котлета.

– Ты уж прости старика, – Борис явно наслаждался, играя в какого-то неизвестного Филу литературного героя. – Мне можно. Я же ведь был у самых истоков… твоего проекта… да, Филиппище, именно так. Они ведь с Олечкой думали, что их не запалит никто, – с этими словами он кивнул на Ингвара. – А Борис-то Александрович, педагог-новатор, может, вовсе и не спал в своей палатке… может, он все и слышал, да только не стал мешать. Сказать, почему?

Давно уже выросший ученик глядел на учителя с неудовольствием. Видно было, что конец истории ему хорошо известен. Но Борис Александрович угомонился и сам. Напоследок он зачем-то помахал свечкой перед носом у Филиппа, как поп кадилом, потом прикрыл пламя рукой и заговорил снова, уже совсем другим тоном:

– А если без шуток – ты как всегда вовремя, Игорек. Дело есть… приблизительно на миллион долларов. Давайте-ка поднимемся ко мне, выпьем, закусим чем Хоре послал… заодно и о нашем вопросе потолкуем.

Окна в палатах князя Борислава были аутентичными: низкими, подслеповатыми, с частым переплетом. В свинцовые рамки были вставлены мутные разнокалиберные стеклышки. Свет через них проникал кое-как, вдобавок было еще и душно.

Поэтому хозяин поднатужился и широко распахнул разбухшие, как и он сам, оконные створки. Стало светлее. В горницу ворвались звуки с улицы: лай собак, крики челяди, конское ржание – и все вместе, и по отдельности. Людская речь одиннадцатого века показалась Филу забавной, какой-то округлой, диковинной, словно у говоривших совсем иначе ворочался язык во рту. Их слова опознавались сознанием как знакомые и родные – вот только понять, что эти слова означают, не очень-то удавалось.

Пока взрослые разливали что-то в серебряные стаканчики, Фил высунулся в окно и стал смотреть вниз. Ник пристроился рядом.

Они находились во втором жилье высокого терема, выстроенного на подклети, этаже на третьем по привычному счету (вела туда длинная скрипучая лестница). Под ними был княжий двор, мощенный тесаными плашками в четверть бревна, а по соседству – еще постройки неясного назначения, сараи, амбары, лепившиеся друг к другу, а то соединенные меж собой переходами-галерейками. Амбары были крыты дранкой, а господские дома – тесом, или резными дощечками, уложенными наподобие черепицы, а кое-где – и дорогим медным листом. Здесь не было ярких красок: и бревенчатые стены, и мостовая, и тесовые крыши обесцветились от солнца и дождей, стали светло-серыми, словно серебряными, и блестящими, как рыбья чешуя.