Чтение онлайн

– Жрецы позаботились о нас. У нас хорошие посевы. Жрецы знают, что нужно богам.

Эронимо не мог больше сдерживаться:

– Это – сам дьявол. Неужели ты этого не понимаешь? В джунглях нет никаких богов, жаждущих крови! Есть только один Бог, и это Бог любви и доброты. Он Бог и для испанцев, и для майя.

– А этот бог могущественный? – спросил Ах-Кун.

– Да, конечно, – ответил Эронимо. – Он – всемогущий.

Ах-Кун посмотрел на земляной пол хижины, на изношенные набедренные повязки своих собеседников и на их обритые головы. Встретившись взглядом со священником, он спросил:

– Тогда почему он сделал тебя рабом вождя Шаманканна?

Гонсало повернулся к Эронимо и стал молча ждать ответа. Священник посмотрел вниз, на потрепанный молитвенник, как всегда, засунутый за край его набедренной повязки, и прикоснулся мозолистыми ладонями к обложке.

Воцарившееся молчание напоминало рябь на поверхности темного водоема. Казалось, оно расходилось увеличивавшимися в диаметре кругами, выйдя сначала за пределы хижины, а затем и за пределы селения и распространяясь все дальше в лес, пока его наконец не нарушил Эронимо.

– Я не знаю, почему Он оставил нас здесь, – медленно и тихо произнес священник. – Но уверен, что такова Его воля.

Он посмотрел сначала на Ах-Куна, а затем на Гонсало. Тот отвел глаза и стал глядеть куда-то в лес.

– Возможно, Он нас испытывает. Вера слишком уж легка, если никогда не подвергается испытаниям.

– Это серьезное испытание, – произнес Ах-Кун.

С этого дня Эронимо избегал дискуссий на религиозные темы, которые иногда возникали по вечерам между Гонсало и Ах-Куном, после того как индеец рассказывал что-нибудь еще о своих богах и о том, как им можно угодить.

По утрам Гонсало видел, как Ах-Кун встает со своей циновки и идет поприветствовать восходящее солнце. Каждый день он клал маленький кусочек копала [4] в каменную горелку и поджигал ее при помощи тлеющего уголька, взятого из вчерашнего костра. Затем, поджав под себя ноги, индеец тихонько сидел, наблюдая за тем, как дым янтарного цвета устремляется в небо, словно бы приветствуя рассвет. Ах-Кун объяснил Гонсало, что при этом молится и просит своих предков спасти его. Он молился также и Ицамне, повелителю всех богов, прося дать ему силы, которые позволят выдерживать жизнь раба.

Ах-Кун рассказал Гонсало, что четыре тропинки в четырех углах селения соответствуют четырем Бакабам, которые, действуя согласованно, поддерживают четыре угла земли и неба. Он также сообщил, что каждое направление и каждый Бакаб имеет собственный цвет.

– Восток – красный, как восходящее солнце, – сказал индеец, показывая в сторону моря. – Запад – черный, потому что туда уходит ночь. У севера цвет белый, а у юга – желтый, но я не знаю почему.

Ах-Кун рассказал испанцам, что во время жертвоприношений четыре жреца, удерживающие жертву, могут окрашивать свои тела в эти четыре цвета. А еще он объяснил, что четыре Чака – боги дождя – поднимаются каждый год на небо и льют воду из своих гигантских сосудов, а их помощники – лягушки – объявляют о начале сезона дождей.

Гонсало внимательно слушал Ах-Куна. Испанцу интересно было выстроить для себя из фрагментов его рассказов более-менее целостную картину странных верований туземцев. Это давало пытливому уму солдата новую пищу для размышлений в те долгие часы, когда он занимался монотонной работой под палящими лучами солнца. Слушая вечером у костра рассказы Ах-Куна и наблюдая за тем, как темнеет лес, Гонсало с усмешкой думал о том, как сильно отличаются представления местных жителей об окружающем мире от того, что он узнал в юности в Испании. Он, конечно же, всегда воспринимал все это как нечто само собой разумеющееся и относился к нему даже с каким-то равнодушием – как к чему-то обыденному.

Эронимо полагал, что слушать индейца не стоит. От знакомства с верованиями майя нет никакой пользы. Вообще никакой. Когда Ах-Кун начинал свой рассказ, Эронимо устраивался в дальнем углу хижины и принимался за чтение молитвенника.

Иногда по вечерам Ах-Кун расспрашивал испанцев об их жизни – о том, какой она была в прошлом. Эронимо в подобных случаях присоединялся к разговору и рассказывал о черепичных крышах своей родной Эсихи и о церкви, в которой он молился еще юнцом. Он опускал в своих рассказах то, что вызывало у него неприятные воспоминания – например, насмешки со стороны подростков постарше, которым было непонятно его религиозное рвение. Вместо этого Эронимо говорил о том, как интересно ему было узнавать что-то новое, читать священные книги и черпать силу в лоне Церкви. А еще он рассказывал о том, как благодаря религии смог лучше понять мир.

Иногда Эронимо говорил о своей матери. Он все еще хорошо помнил ее красивое лицо с резко очерченными чертами и черную шаль, которую она постоянно носила. Мать часто улыбалась ему, и ее благочестивое – а порой даже суровое – лицо смягчалось при виде младшего сына. Своего отца Эронимо помнил лишь смутно. Тот был рыбаком, а рыбаков частенько подолгу не бывает дома. Тем не менее воспоминания о тех днях, когда их семья собиралась вместе, были счастливыми.

Гонсало рассказывал о своей юности, проведенной в Палосе – городе моряков и картографов. Лучше всего ему запомнилось то, как он, будучи еще маленьким мальчиком, пошел с отцом на пристань и увидел там три небольших судна, отправлявшихся – как выразился его отец – в безнадежное и абсолютно бессмысленное плавание с целью найти морской путь на Восток, направляясь при этом в противоположную сторону, то есть на запад. Эта картина всплыла в памяти Гонсало, когда впоследствии он с удивлением узнал, что те три судна открыли Новый Свет, о котором раньше никому ничего не было известно. На его отца – простодушного, но энергичного колесника – это открытие произвело очень сильное впечатление.

Гонсало говорил и о том, как стал солдатом и отправился в Новую Испанию, и о своей службе под командованием Бальбоа. Однако он никогда не делился болезненными для него воспоминаниями о набегах на индейские селения, совершавшихся на открытых испанцами новых землях. Опустошение и смерть, которую несли с собой испанские солдаты, уже начинали стираться из его памяти.

В начале сезона посевов вождь Акин-Куц умер. Его родственники и прочие обитатели селения несколько дней постились, скорбели и причитали, а затем тело усопшего старика кремировали. Пепел засыпали в большую полую глиняную статую. В доме сына почившего вождя, Ах-Май-Куца, соорудили раку. Отныне новый вождь будет ежедневно молиться духу своего родителя.

Ах-Май успел проникнуться благосклонностью к Эронимо и разрешил ему выполнять работу исключительно в его, Ах-Мая, доме и саду – в частности, приносить дрова и воду. Молодой вождь также заметил, что Эронимо никогда не проявляет интереса к местным женщинам. Испанский священник и в самом деле, как правило, смотрел в землю, оказываясь рядом с туземками, – точно так же, как они сами поступали в присутствии мужчин. Однако даже при этом Эронимо иногда чувствовал, что младший брат вождя и еще один домочадец мужского пола находятся неподалеку и внимательно за ним наблюдают.

Конец ознакомительного фрагмента.