ЖАНРЫ

Повесть из собственной жизни. Дневник. Том 1
Шрифт:

Написала сегодня одно глупейшее стихотворение и его вариант, из «нецензурных». Если бы они были настоящие, т. е. искренние, я бы написала их просто в дневнике, а так как они уж слишком вымышлены, то я долго не знала, куда их сунуть. Такой папки у меня еще не существует. Мотив такой: через полгода в Париже я встретилась с Васей и опять полюбила его (это мои глупые и вредные мысли). А сами стихи мне все-таки нравятся.

Бери меня, целуй, замучай! Смотри в глаза, смотри смелей! О, позабудь тот странный случай Уже давно минувших дней. Раздень меня, что хочешь делай! Я для тебя добра и зла, Я Душу вырвала, из тела, Безумьем совесть залила. Лишь полюби меня раздетой, Униженной и смятой тут. А после не глумись над этой, Над самой лучшей из минут.

(Вариант)

Бери меня. Целуй. Замучай. Истомой пряной напои. Ты не забыл тот странный случай И слёзы тихие мои? Хочу греха. Тебя хочу я, Ведь в жизни скучно и темно. Душа в тоске и поцелуях Уж явно просится на дно. Люби меня. Дай муки грешной. Любовь — жестокая борьба. И вот опять скользит насмешка На плотно сдавленных губах. Зачем? Неужто терпкой мукой Ты снова напоишь меня, Что вечно помнила в разлуке Неяркий свет седого дня.

1 января 1925. (Четверг. — И.Н.)

Встречали Новый Год втроем и, кажется, одни во всем Сфаяте. У нас на этот раз был не традиционный глинтвейн, а бутылка шампанского, и не сосиски, а свиные котлеты. Еле дотянули до двенадцати и скисли. Я хоть никогда не ложусь раньше, а тут, как назло, спать захотелось. Чокнулись, расцеловались, и почему-то сделалось страшно грустно. Невозможно грустно! Сегодня никакого праздничного настроения, хотя и говорю, что самый большой праздник в году — это Новый Год и день рожденья. Весь день проболталась без дела, и так и не собралась написать письмо Миме.

Папа-Коля хандрит. Новиков сегодня показал ему новый подбородник на скрипку, и он совсем расстроился, уж очень хочется ему купить скрипку. Я всячески уговариваю его съездить в Тунис и купить, Мамочка тоже, хотя, по-моему, она не совсем этому сочувствует. А я бы, кажется, не знаю от чего отказалась, только бы у Папы-Коли была скрипка. А он страшно хандрит. Пишет дневник, как сам говорит — «все о смерти», и только настраивает себя на такой лад. Ужасно мне жалко его. Ему страшнее думать о будущем, чем мне.

А пока я о будущем не думаю. Что будет, то — будет!

4 января 1925. Воскресенье

Поэтические ранги

1) Талантливый ребенок. Ребенок, который пишет стишки. Число таких поэтов бесконечно.

х = n.

2) Подающий надежды. Юноша, кое-кому читающий свои стихи.

х = n = а.

3) Начинающий поэт. Тот, чьи стихи появляются в журналах. х = n — (а + b) = n — а — b.

4) Молодой поэт. Тот, кто выпустит первую книгу стихов.

х = n — (а + 2b) = n — а — 2b.

5) Поэт. Издавший вторую книгу стихов.

х = n — (а + 2b + с) = n — а — 2b — с.

Генералитет

1) Известный поэт.Чин достигается количеством книг и критикой.

у = n — (а + 2b + с).

2) Большой поэт.Чин дается часто после смерти. Достигается обилием критических статей и лекций.

у = n — 3 (а + 2b + с).

3) Мировой поэт.Чин дается не ранее пятидесяти лет со дня смерти. Достигается толстыми фолиантами, переводами на иностранные языки и т. д.

1 < у < 10.

5 января 1925. Понедельник

В прошлую почту получила письмо от тети Нины, от Нины и Игоря. Такие хорошие, хорошие письма! Два дня отвечала. Нина выходит замуж за какого-то датчанина, как-то странно, не могу себе представить ее женщиной, женой. Не могу представить. Очень милое письмо от Игоря. Да все хорошие!

12 января 1925. Понедельник

Опять долго не писала. Постараюсь хоть приблизительно перебрать все то, что произошло за это время.

Рождество. В сочельник суета, суматоха, все злые, а я больше всех. Для чего-то затеяна генеральная уборка, а у меня насморк, вечером петь надо и т. д. Кое-как этот несчастный день дотянулся до вечера. В 5 часов всенощная, потом получили на камбузе «харч» и начали украшать ёлочку. У нас была маленькая, но очень изящная ёлочка на столе. Пришел Дима Николаев, показывал свои фотографии, потом зажгли ёлочку. Делать было нечего, сидели и ели апельсины. Когда свечки догорели, зажгли опять лампы и настроение опять стало самым ультрабудничным. На первый день — еще хуже. Делать нечего, тоска тёмная, если бы у меня не было насморка, то с удовольствием бы начала стирку. Ужасно скучно прошел этот день. К Насоновым приехали гардемарины. У них хоть чего-то ждали, хоть этот приезд выделил 7-е января из числа других дней. Не знаю, завидую я им или нет? Я бы хотела, чтобы к нам приехали наши близкие, письма из Иркутска далеко перенесли мое воображение. Словно из какого-то далёкого странствия я опять вернулась домой.

В пятницу получили очень большую почту. Первое, за что я схватилась, это был журнал «Студенческие годы». Стихи напечатаны [348] хорошо, красиво, опечаток нет, и не так-то уж они плохи по сравнению с другими.

Вечер
Тень упала на белые стены, Косяком уползла в потолок… Завтра синее платье надену, Руки спрячу под теплый платок. Знаю, будет неряшливо платье И растрепаны пряди волос. Все равно: в этом сером Сфаяте Только холод, туман и хаос. Дождь стучит в черепичную крышу, Я не слушать его не могу. В круглом зеркале завтра увижу Очертанья неискренних губ. Тень от полки, где свалены книги, Чернотой неподвижной легла. Знаю, силен мой образ двуликий Разделенной души пополам. Молча день наступающий встречу, Буду ждать перед этим окном, Если надо — веселые речи Разбросаю, не помня о чем. А потом, как всегда, одиноко, В непонятной тоске, не дыша, Над испытанным томиком Блока Человеческой станет душа. Вечер бросит небрежные блики В зачарованную пустоту, И проснется мой образ двуликий В соловьином, звенящем саду.

348

Студенческие годы, 1924, № 6 (17), с. 14–15. Опубликованы стихи: Вечер, Терцины, Бедуинка и др.

* * *
Бьются звенящие градинки В красную крышу. В сердце чуть видные ссадинки Ноют всё глуше и тише. Еле заметная трещина, След одинокого горя… Светлая радость обещана Где-то за морем. Стертый, затерянный, маленький Путь мой я сделаю сказкой… Падают звонкие градинки В бешеной пляске…
Терцины
Ты говоришь — не опошляй души. Сама душа, ведь пошлая, трепещет. А разум ждет в тоскующей тиши. На сердце холод жуткий и зловещий. И как не слушать шепота земли? На свете есть диковинные вещи. Ползут в морском тумане корабли. Зачем теперь на них смотреть украдкой, Когда в душе все струны порвались? Ты говоришь: там холодно и гадко. Пусть так. Но это — темный храм. Лампадами горят мои загадки. Все чувства и мечты хранятся там. Пусть нет сокровищ там. Без содроганья Его ключей я никому не дам. А я молчу. Хочу великой дани С земли, с травы, с деревьев и с камней, Где цвел мой взгляд наивного незнанья. Да, хорошо не знать! Души моей Тогда бы яд не разделил так быстро. Но как не знать тоску весенних дней. Прильнуть к земле, холодной и душистой.
Бедуинка
Как будто на пестрой картинке Далеких, сказочных стран Красавицы бедуинки Отточенный, гибкий стан. Из древних легенд и преданий, Из песен степей и гор Возникли синие ткани И пламенный, дикий взор. Как в статуе древней богини, В ней дышит величье и мощь. В ней слышится зной пустыни И темная, душная ночь. Над ней — колдовства и обманы, Дрожанье ночного костра, И звон, и грохот тимпана Под темным сводом шатра. И вся она — сон без названья У серых стволов маслин. Глухой Атлантиды преданье, Лукавый мираж пустынь. Блестящи на ней браслеты, И взгляд величав и дик, Как кованые силуэты Из ветхозаветных книг.
Поделиться с друзьями: