Повесть о доме Тайра
Шрифт:
«Нет, оставь подобные мысли! — отвечал сыну государь-инок. — Пока ты на троне, для меня еще есть надежда. Если же ты уйдешь от мира, на что стану я уповать? Я хочу, чтобы ты дождался, увидел, какова будет участь твоего старика отца…»
Получив это письмо, император прижал его к лицу и залился слезами.
Государь — корабль, вассалы — вода; вода держит корабль, но она же опрокидывает его [332] . Вассалы охраняют государя, но они же и свергают его. В смутные годы Хэйдзи и Хогэн Правитель-инок защищал государя; ныне, в годы Ангэн и Дзисё, вовсе перестал с ним считаться. Все точь-в-точь как написано в древних исторических книгах [333] .
332
Государь — корабль, вассалы — вода… — Цитата из сочинения «Домашние речения Конфуция» (кит. «Кун-цзы цзяюй»), составленного Ван Сяо (195–256) на основе конфуцианских книг. Хотя впоследствии это произведение вызывало критику конфуцианских ученых в Китае, в средневековой Японии оно пользовалось большой популярностью. Примерно те же слова присутствуют в философском трактате III в. до н. э. «Сюнь-цзы» и в сочинениях, авторство которых приписывается танскому императору Тайцзуну: «Основы управления государством в годы Чжэнь-гуань» (627–649) и «Образец для государя» (кит. «Ди хан»).
333
…как написано в древних исторических книгах… — Имеются в виду древние китайские исторические сочинения — «Книга истории» (кит. «Шу цзин»), «Вёсны и осени» (кит. «Чунь-цю»), «Летопись Цзо» (кит. «Цзо чжуань») и, разумеется, «Исторические записки» (кит. «Ши цзи») Сыма Цяня и ряд других.
Главный министр Корэмити, министр Киннори, дайнагон Мицуёри, тюнагон Акитоки — никого из них уже давно нет на свете… Из прежних умудренных опытом царедворцев в живых остались только Сэйрай и Синхан [334] . Но они тоже решили, что в нынешние печальные времена бессмысленно служить при дворе, добиваться успеха, стремиться к высоким званиям тюнагона и дайнагона, и, несмотря на цветущий возраст, постриглись в монахи удалились от мира. Синхан поселился среди полей, на убеленной инеем равнине Оохара, Сэйрай скрылся в туманах на священной вершине Коя. Оба, по слухам, всецело предались ревностным молитвам о спасении души в грядущих рождениях, не помышляя ни о чем прочем.
334
Сэйрай и Синхан — Прочитанные на китайский лад имена придворных Нариёри Фудзивара и Тиканори Тайра, долгое время служивших в государственном аппарате и при дворе Го-Сиракавы.
В древности тоже бывали люди, предпочитавшие скрываться в заоблачных высях горы Шаншань [335] или утешать сердце, любуясь лунным сиянием, отраженным в водах реки Иншуй [336] ; то были люди возвышенного ума и чистой души, оттого они и бежали прочь от суетного, грешного мира…
— О горе! — воскликнул Сэйрай, услышав о заточении государя-отца. — Хорошо, что я еще раньше покинул свет! Даже здесь скорбит душа при этой вести, а останься я, как прежде, в миру, как больно было бы видеть эти горестные события своими глазами! Уже смуты Хогэн и Хэйдзи внушали мне отвращение, теперь же, когда приблизился конец света, творятся дела и вовсе ужасные! А какие новые беды ждут нас всех впереди! О, если б, раздвинув тучи, подняться еще выше в самое сердце гор, скрыться в самой дальней горной глуши!..
335
…скрываться в заоблачных высях горы Шаншань… — На гору Шаншань в Китае (к югу от г. Чанъани) удалились Дун Юань-гун, Ци Лицзи, Ся Хуан-гун и учитель Лу Ли, получившие прозвище Четырех седовласых, точнее — «седобровых» старцев, не желавшие быть свидетелями смуты, начавшейся в стране в конце династии Цинь, когда шла борьба за власть.
336
…утешать сердце, любуясь лунным сиянием, отраженным в водах реки Иншуй… — Древняя китайская легенда гласит: император Яо (легендарный император древности, правивший будто бы в XXIV–XXIII вв. до н. э.), прослышав о мудрости некоего Сюй Ю, пожелал назначить его правителем. Сюй Ю, презиравший мирскую суетность, посчитал оскорбительным для себя даже само предложение занять подобную должность и, воскликнув: «Слух мой осквернен!» — омыл уши в водах реки Иншуй (иначе — Инчуан).
И в самом деле, похоже, что для людей с сердцем и совестью в нашем мире уже нет места!
Меж тем новый настоятель вероучения Тэндай, принц крови, преподобный Какукай настойчиво просил снять с него этот сан, и потому в двадцать третий день той же луны прежний настоятель, преподобный Мэйун, возвратился на свою исконную должность. Правитель-инок творил, что хотел, поступал самовластно. Его дочь стала императрицей, зять — канцлером. И вот, решив, как видно, что теперь все устроилось так, как надо, и можно наконец отдохнуть, он отбыл из столицы в свою вотчину Фукухару, распорядившись:
— Управление страной да вершится отныне целиком по воле и усмотрению императора!
Князь Мунэмори поспешил во дворец и доложил об этом императору Такакуре. Но тот ответил: «Я согласился бы, если б власть в стране передал мне прежний государь, мой отец. А так — сам решай все дела, советуясь с канцлером!» — и не дал своего согласия.
А государь-инок тем временем по-прежнему пребывал в отдаленной усадьбе Тоба. Миновала уже половина зимы, лишь громкий посвист зимней бури в горах доносился в усадьбу, да ясным светом сияла луна в заледеневшем саду. Снег плотной пеленой заносил сад, но никто не оставлял следов на белом покрове; пруд сковало льдом, исчезли птицы, прежде стаями летавшие над водой… Звон колокола, доносившийся из храма Оодэра [337] , напоминал колокольный звон храма Иайсы [338] , а покрытая снегом Западая гора Нисияма походила на очертания горы Сянлуфэн.
337
Храм Оодэра — Оодэра (букв.: Большой храм), построенный в 1136 г. императором Тоба, находился недалеко от загородного дворца усадьбы Тоба.
338
…колокольный звон храма Иайсы — Буддийский храм в Китае, неподалеку от горы Сянлуфэн (в современной провинции Цзянси), воспет Бо Цзюйи в цикле лирических стихов.
Морозной ночью издалека чуть слышно долетал к изголовью веявший холодом стук валька [339] , да на рассвете, за воротами, раздавался в отдалении скрип повозок, ломавших хрустевшие под колесами льдинки. По дороге спешили путники, ступали вьючные лошади, — это зрелище жизни, по-прежнему совершавшейся в бренном мире, навевало печаль на государя. Вооруженные до зубов воины днем и ночью сторожили ворота. «Какая карма судила мне стать их пленником, а им — превратиться в моих стражей?» — думал государь, и тоска грызла душу. Все, что касалось слуха и взора, вызывало лишь сердечную муку. Государь-инок вспоминал прежние, столь частые увеселительные прогулки, выезд на богомолье, счастливые, веселые празднества, и не было сил сдержать слезы тоски о прошлом.
339
…веявший холодом стук валька… — Для придания тканям мягкости их отбивали деревянным вальком. Этой работой, так же как и ткачеством, крестьяне занимались в свободное от летней страды время, т. е. зимой. С древних времен в японской народной поэзии стук валька, ассоциируясь с долгими холодными зимними вечерами и ночами, считался навевающим грусть, рождал в душе меланхолические чувства.
Год ушел, год пришел, и наступил 4-й год Дзисё.
СВИТОК ЧЕТВЕРТЫЙ
1. Богомолье в Ицукусиме
Наступил новый, 4-й год Дзисё, но никто не приехал с поздравлением в усадьбу Тоба, ибо Правитель-инок запретил навещать опального государя. Узнав об этом, тот и сам боялся принимать посетителей, и за все три дня новогодних праздников в усадьбе побывали только два гостя — Сигэнори, Тюнагон с улицы Сакуры, сын покойного Синдзэя, и его младший брат Наганори, военачальник Восточной столичной стражи. Только им двоим разрешили навестить государя.
Во дворце между тем, в двадцатый день первой луны, торжественно отпраздновали первое Облачение в хакама наследного принца и первое Подношение рыбы [340] . Обо всех этих празднествах до государя-инока доходили лишь смутные слухи, словно о чем-то далеком, потустороннем.
А в двадцать первый день второй луны императора Такакуру внезапно заставили отречься от трона, хотя он ни в малой мере не страдал каким-либо недугом; трон перешел к наследному принцу. То был произвол Правителя-инока. Все Тайра ликовали, уверенные, что наступило время их высшей славы!
340
…первое Облачение в хакама… и первое Подношение рыбы — Когда мальчику исполнялось три года, ему впервые надевали хакама и впервые давали отведать рыбы. Это не было обрядом совершеннолетия, но считалось, что с этого момента заканчивался период младенчества.
Три императорские регалии — священный меч, зерцало и яшму [341] — перенесли во дворец нового государя Антоку. Все царедворцы собрались в зале Церемоний, дабы, по стародавним обычаям, свершить подобающие ритуалы. Священный меч несла придворная дама Бэн; у западного входа во дворец Прохлады и Чистоты меч принял Ясумити, военачальник дворцовой стражи. Затем появилась придворная дама Биттю с ларцом, в котором хранилась священная яшма: яшму принял Такафуса, офицер дворцовой стражи. Все понимали, как грустно, должно быть, на сердце у Биттю, ибо сегодня наступил конец ее службе при дворе — испокон веков повелось, что человек, прикоснувшийся к ларцу со священной яшмой или зерцалом, должен навеки оставить двор.
341
Регалии императорского дома — меч, зерцало и яшма — считались предметами божественного происхождения.
Ларец с зерцалом поручили нести придворной даме Сёнагон, но в последнее мгновенье она вдруг заупрямилась, услышав, как люди толкуют между собой: «Да, больше ей не придется служить при дворе нового императора, ведь она коснулась рукой священного ларца!» Дама Сёнагон была уже в почтенных годах, и поэтому ее порицали: «Ведь молодость все равно не вернешь, а она все еще цепляется за свою придворную должность!» В конце концов вместо Сёнагон нести ларец с зерцалом добровольно вызвалась Бэн — девица в самом расцвете лет — ей едва минуло шестнадцать! Истинно добрая сердцем девушка! [342]
342
Истинно добрая сердцем девушка! — Шестнадцатилетняя Бэн могла бы еще долго служить при дворе, но, добровольно согласившись заменить даму Сёнагон, коснулась ларца с зерцалом и тем самым лишила себя перспективы «сделать карьеру», т. е. заключить выгодный брак или стать фавориткой императора.
Так, все священные регалии доставили во временную резиденцию нового императора на Пятой дороге. А во дворце Отдохновения, Канъин, обители прежнего государя, казалось, даже светильники потускнели. Умолк голос стража, переходившего от покоя к покою, возвещая наступление очередного часа [343] . Не слышалось больше переклички воинов дворцовой охраны. Люди, долгие годы служившие прежнему государю, печалились и грустили. В самый разгар праздничных церемоний сердце у них сжималось от боли, и на глаза навертывались слезы.
343
Умолк голос стража, переходившего от покоя к покою, возвещая наступление очередного часа. — Специальный стражник, должность которого так и называлось — человек-петух, обходил покои дворца, возвещая время. Добродетельному монарху надлежало просыпаться с зарей, чтобы браться за государственные дела («Голос стражника-петуха возвещает зарю, // Пробуждает от сна мудреца-государя…» — строчки из стихотворения на китайском языке Мияко-но Ёсика, поэтическая антология «Хонтё-мондзуй»).