Повесть о доме Тайра
Шрифт:
Выслушав эти речи, и стар и млад ответили в один голос, проливая слезы волнения:
— Благодарность за добро свойственна даже несмышленым зверям и птицам! Так неужели же мы, родившись людьми, способны позабыть эту заповедь? На протяжении долгих двадцати лет мы лелеяли наших жен и детей и пеклись о наших вассалах единственно благодаря вашим щедрым благодеяниям. Мы, самураи, всадники, посвятившие себя служению луку и стрелам, почитаем двоедушие в особенности постыдным! Мы пойдем за государем повсюду, — не только здесь, в Японии, об этом и говорить нечего, — но и дальше, куда угодно, хоть в Силлу, в Пэкче, в Когуре, в Кидань [521] , на край света, за моря-океаны, а там будь что будет! — так дружно ответили самураи, и вельможи Тайра воспрянули духом.
521
…в Силлу, в Пэкче, в Когуре, в Кидань… — Силла, Пэкче и Когурё — названия корейских царств, существовавших на Корейском полуострове в 1 тыс. н. э.; Кидань — название области, граничившей с севера с Китаем (Сунской империей, 960–1279), где обитали племена киданей.
Ночь провели они в родном гнезде Фукухара. В небе низко висел тонкий, как натянутый лук, ущербный осенний месяц, нерушимо было безмолвие ночи, все вокруг погрузилось в тишину. Как обычно в пути, изголовье из трав насквозь отсырело от влаги — кто скажет, то роса ли была или слезы? Все вокруг навевало печаль. Не ведали Тайра, когда суждено им вновь вернуться сюда, и грустным взором глядели на многочисленные строения, воздвигнутые покойным Правителем-иноком, — вот Дворец на Холме, где весной любовались цветением сакуры, вот Дворец у Залива, где осенней порой наслаждались лунным сиянием. Дворец «Под сенью сосны», двухъярусный терем с решетчатыми террасами, дворец «Тростниковая кровля», беседка над прудом, павильон у конского ристалища, и другой павильон, для любования свежевыпавшим снегом, многочисленные усадьбы знатных родичей Тайра, и дворец самого государя, воздвигнутый по августейшему приказанию усердием покойного дайнагона Куницуны…
Яшма, устлавшая двор, изразцовый узор черепицы — Все по прошествии лет стало меркнуть, ветшать и крошиться, Сплошь за три года в саду бурым мохом покрылись тропинки, Жухлый бурьян заслонил приоткрытых ворот половинки. Дикий кустарник с быльем проросли сквозь дырявую крышу. Плющ по отвесной стене извивался, взбираясь все выше. Ярусы башен иных покосились, оделись травою. Ветер меж сосен шумел, заунывно стеная и воя. Занавеси порвались, и в пустынные опочивальни Только луне по ночам заглянуть доводилось печально…С рассветом Тайра предали огню дворец государя и взошли на корабль вместе с августейшим владыкой. И хоть скорбь была не столь велика, как при расставании со столицей, но и здесь разлука томила душу.
Вьется ли вечером дым над костром солеваров у моря, В горных ли падях олень трубным зовом приветствует зори. Бьются ли волны о брег, серебрятся ли в лунном сиянье Складки парчовых одежд, орошенных слезами изгнанья, Льются ли с темных дерев, оглашают окрестные долы, Трели вечерних цикад, повторяя напев невеселый, — Все, услаждавшее слух и для взора отрадное прежде, Ныне томило сердца, пресекало дорогу надежде. Будто бы только вчера выступали походом в Суругу Верных сто тысяч бойцов, ратной доблестью равных друг другу, Тех, что, сомкнув стремена у восточной заставы Киёми, Были готовы врага поразить в его собственном доме. Где же сегодня она, та могучая, грозная сила, Если семь тысяч всего войска Тайра на запад отплыло? Тихо клубы облаков распростерлись над гладью морскою. Вышних небес синева предвечерней подернулась мглою. Лег пеленою туман, скрылся из виду остров Кодзима. Месяц меж волн за кормой плыл печально и невозмутимо. Прочь от родных берегов, покидая пределы залива, Вверя теченьям судьбу, уходили суда торопливо — Шли чередой на закат и за гранью небес исчезали, Словно приютом для них были те неоглядные дали… Ночи сменялись и дни. За горами оставив столицу, В край незнакомый, чужой углублялись судов вереницы, И приходили на ум храбрым витязям древние строки: «Чаял ли я забрести в этот край незнакомый, далекий…» [522] Реяли всюду в пути белых чаек шумливые стаи, То припадая к волнам, то под самые тучи взмывая. Веяло грустью от них, как от вестников прежнего мира, — «Птицы столицы родной» называл их поэт Нарихира…522
«Чаял ли я забрести // в этот край незнакомый, далекий.» — парафраз стихов поэта Аривары Нарихиры (IX в.) из «Повести Исэ» (X в.), одного из ранних произведений японской литературы, где проза перемежается стихами этого поэта. Лирический герой повести, странствуя далеко от родной столицы Хэйан, обращается к птицам, которые зовутся «столичными», с вопросом — жива ли его любимая, которую он оставил на родине? (яп. мияко-дори, букв.: «птицы столицы», разновидность чайки).
Так, в двадцать пятый день седьмой луны 2-го года Дзюэй, Тайра навсегда расстались со столицей.
СВИТОК ВОСЬМОЙ
1. Государь-инок на святой горе
В двадцать четвертый день седьмой луны 2-го года Дзюэй, около полуночи, государь-инок тайно покинул свой дворец Обитель Веры, Ходзюдзи, и проследовал в монастырь, на гору Кураму. Сопровождал его один лишь Сукэтоки, Правый конюший, сын дайнагона Сукэкаты. Но в монастыре посчитали, что оставаться там для государя опасно, ибо гора Курама расположена слишком близко к столице. Тогда, преодолев крутой, опасный путь через вершины Саса и Якуо, государь направил стопы в обитель Дзякудзё, в долину Гэдацу, в Ёкаву [523] . Но тамошние монахи уговорили его переехать в Восточную башню, в обитель Энъю [524] , ибо, считали они, государю больше пристало пребывать в Главном храме. Там и монахи, и самураи стали бдительно охранять его особу.
523
…в обитель Дзякудзё, в долине Гэдацу, в Ёкаву — Монастырь на горе Хиэй делился на три большие зоны: так наз. Восточную башню, где находился главный храм Энрякудзи, Западную башню и Ёкаву; последняя, в свою очередь, подразделялась на шесть «долин». Одна из этих шести долин именовалась Гэдацу (букв.: «освобождение от (оков) мирского греха», санскр. «вимукта», «вимочта»). Здесь же, неподалеку, находился храм Нирваны, Дзякудзё.
524
…в обитель Энъю… — Так назывались покои настоятеля, неподалеку от Восточной башни, главной зоны монастыря на горе Хиэй.
Так случилось, что, покинув Приют Отшельника, государь-инок укрылся на горе Тяньтайшань; император оставил Фениксовы чертоги и удалился к морю, на запад; канцлер нашел убежище в глубине гор Ёсино, принцессы и принцы покинули столицу и спрятались в окрестностях — одни в храме бога Хатимана, другие — в храмах Камо, Сага, Удзумаса, близ Восточной горы, Хигасиямы, или у Западной горы, Нисиямы… Тайра уже бежали, а Минамото еще не вступили в город — в дом без хозяина обратилась столица! С основания мира не случалось такого, даже помыслить о чем-либо подобном было невозможно! Хотелось бы знать, что написано об этом в сочинении принца Сётоку «О днях грядущих»? [525]
525
…в сочинении принца Сётоку «О днях грядущих» — Апокрифическое сочинение принца Сётоку, содержавшее предсказания о будущих судьбах Японии, хранилось в храме Четырех Небесных Владык, Ситэннодзи, в краю Сэтцу и в некоторых других храмах, и оказало большое влияние на письменные памятники Средневековья.
Как только разнесся слух, что государь-инок пребывает на горе Тяньтайшань, все поспешили туда же — прежний канцлер Мотофуса, нынешний — Мотомити, все министры — Главный, Левый, Правый и Средний, дайнагоны, тюнагоны и советники-сайсё, царедворцы третьего, четвертого и пятого рангов, все, кто считался в мире благородным и знатным, кто мечтал о продвижении в чинах и званиях, кто владел имениями и занимал важные должности, — все были здесь, никто не упустил случая! Вельможи так переполнили обитель Энъю, что и на дворе, и в самой обители, у ворот и за воротами яблоку упасть было негде, так много здесь собралось народа! Давка и толчея, казалось, еще больше приумножат славу Святой горы, послужат вящему ее процветанию!
А в двадцать восьмой день той же луны государь-инок возвратился в столицу. Пятидесятитысячное войско Ёсинаки из Кисо сопровождало его почетным эскортом. Ёситака, один из родичей Минамото из края Оми, ехал впереди, высоко подняв белый стяг — фамильный стяг Минамото. Двадцать с лишним лет не видали в столице белого стяга, сегодня впервые за эти годы он развевался на улицах, и дивно то было! Тем временем курандо Юкииэ тоже вступил в столицу через мост Удзи, а Ёсикиё, сын Ёсиясу из Митиноку вошел в город с дружиной, перевалив через вершину горы Оэяма.
Во дворце государя-инока тюнагон Цунэфуса и глава Сыскного ведомства Санэиэ вышли на помост и пригласили Ёсинаку и Юкииэ приблизиться. В тот день Ёсинака из Кисо облачился в красный парчовый кафтан и поверх него — в панцирь, скрепленный узорным китайским кожаным шнуром, опоясался могучим мечом, за спиной у него висел колчан, полный стрел, украшенных черно-белым оперением, под мышкой он держал лук, туго оплетенный пальмовым волокном, сверху крытый лаком, а шлем он снял и повесил через плечо на шнурах. Юкииэ был в темно-синем парчовом кафтане, алом панцире, с мечом, украшенным позолотой, стрелы у него были с черной полосой по белому оперению, а под мышкой он держал лук, крытый лаком. Он тоже обнажил голову, повесил шлем через плечо на шнурах. Оба преклонили колени перед помостом и, не вставая с колен, выслушали высочайшее повеление — догнать и истребить весь дом Тайра во главе с князем Мунэмори, прежним Средним министром, и всеми остальными сородичами. Склонившись до земли, Кисо и Юкииэ с благоговением выслушали приказ. Потом они сказали, что у них еще нет пристанища в столице, и Кисо получил Западный приют — усадьбу Главного кравчего Наритады на Шестой дороге, а курандо Юкииэ пожаловали Камышовую палату — Южный павильон на подворье Обители Веры. Государь-инок, сокрушаясь, что Тайра, родичи императора по материнской линии, захватили священную особу и теперь император вынужден скитаться по волнам в море, послал на запад высочайший указ, повелевающий возвратить в столицу императора и три священных символа его власти. Однако Тайра не повиновались указу и согласием не отвечали.
У покойного императора Такакуры, кроме нынешнего императора Антоку, было еще трое сыновей. Второго принца Тайра забрали с собой на запад, намереваясь со временем провозгласить наследником трона, а Третий и Четвертый принцы остались в столице. В пятый день восьмой луны государь-инок Го-Сиракава приказал привести к нему этих принцев.
Сперва он подозвал Третьего принца, — тому было пять лет.
— Подойди сюда, ближе, ближе! — сказал он. Но принц, увидев государя, закапризничал и уперся. «Не надо, уведите!» — промолвил государь-инок и отослал его прочь.
Затем позвали Четвертого принца, и не успел государь сказать ему: «Подойди!» — как тот, ничуть не робея, сразу уселся к нему на колени и доверчиво, ласково прильнул к деду.
— Разве стал бы он так ластиться ко мне, старому чернецу, будь он мне чужой, не родной? — прослезившись от умиления, сказал государь-инок. — Вот мой подлинный внук! Он точь-в-точь походит на покойного государя. И как только я до сих пор ни разу не повидал этого ребенка, живую память, оставленную покойным сыном!