Чтение онлайн

– Если старшая сестрица утопится, я умру с нею вместе!

Услышав эти слова, мать их Тодзи, вне себя от горя, опять принялась со слезами уговаривать Гио:

– Поистине, ты права, у тебя и впрямь есть причина горевать и роптать. Могла ли я думать, что всё это так обернется! Теперь я горько жалею, что советовала тебе поехать в усадьбу! Но ты слышишь, младшая сестра говорит, что тоже утопится, если ты лишишь себя жизни... Если не будет на свете обеих моих дочерей, зачем тогда жить немощной старой матери? Я тоже хочу умереть вместе с вами! Стало быть, ты обрекаешь на смерть родную мать, а это самый тяжёлый грех - ведь час мой ещё не пробил!.. Помни, здешний мир - лишь временный наш приют; не так уж страшен земной позор! Куда страшнее уготовить себе вечный мрак в беспредельной грядущей жизни, - сердце сжимается при мысли об этом! Какие бы горести ни выпали на нашу долю в сей жизни, это не должно нас заботить; но блуждать по скорбной стезе страдания в том, вечном, мире - вот чего нам должно страшиться!

– Твоя правда, я совершила бы смертный грех, покончив с собою!
– осушив слёзы, отвечала матери Гио.
– А раз так, отбросим мысли о смерти! Но если я останусь в столице, мне опять придётся изведать горькую муку. Давайте же удалимся прочь из столицы!
– И на двадцать первом году от роду Гио постриглась в монахини и поселилась в хижине, сплетённой из сучьев, в глухом горном селении, далеко в местности Сага, вознося там молитвы Будде.

Её сестра Гинё тоже сказала:

– Ведь я поклялась умереть вместе с сестрицей, если она покончит с собою. Теперь же, когда она удалилась от мира, я и подавно с ней не расстанусь.

Девятнадцати лет от роду облеклась она в черную ризу схимницы и, уйдя от мира вместе с сестрою, молилась о будущей жизни. Печально и прекрасно то было!

Тогда промолвила мать их Тодзи:

– Если мир так устроен, что юные девушки уходят в монахини, зачем же их престарелой и слабой матери беречь свои седины?
– И сорока пяти лет от роду она приняла постриг, обрила голову и вместе с обеими дочерьми всеми помыслами предалась Будде, молясь о грядущей жизни. Вот миновала весна,

да и лето уже на исходе.

Ветер прохладный подул,

об осенней напомнив погоде.

Время Ткачихе-звезде

с Волопасом воссоединиться55

Время желанья писать

на летучем листке шелковицы.

Волны Небесной реки

для такого листка не преграда

Станет веслом рулевым,

и другого Ткачихе не надо...

К западу солнце спешит

и за Чёрной горою садится.

Путь его скорбно следят

в одеяниях ветхих черницы.

"Там, где гряду облаков

озаряет закат, догорая,

Нас ожидает она,

благостыня заветного рая.

Радости Чистой Земли

мы познаем в рождении новом,

Чужды соблазнам мирским

и греховным телесным оковам..."

Но от деяний своих

не уйти - и порою вечерней

Слёзы монахини льют

о погрязших в пороке и скверне.

С наступлением ночи, заперев бамбуковую калитку, мать и дочери возносили молитву Будде при свете тусклой лампады, как вдруг кто-то тихо постучал в дверь.

Монахини испугались.

– О горе, не иначе как злой дух Мара56 хочет помешать нашим смиренным молитвам! Кто навестит нас глубокой ночью в этой хижине, сплетённой из веток, в глухом горном селении, куда и днём-то никогда никто не заходит? Эту тоненькую дверцу легко сломать, даже если мы её не откроем... Ничего другого не остаётся, как отворить дверь и впустить пришельца. Пусть он не пощадит нас, пусть лишит жизни - что ж, умрём, непрерывно взывая к будде Амиде, на которого мы возлагаем все упования, крепко веря в его священный обет!57 Если же, услышав наши молитвы, явился за нами святой посланник, он возьмёт нас с собой в Чистую Землю... Скрепимся же духом и усерднее возгласим святые молитвы! Так, ободряя друг друга, они отворили дверь, и что же?
– то был не демон, в дверях стояла Хотокэ!

– Кого я вижу? Предо мной госпожа Хотокэ! Сон это или явь?
– воскликнула Гио.

И Хотокэ, утерев слёзы, ответила:

– Если я расскажу вам всё без утайки, боюсь, вы не поверите мне, подумаете, будто я лгу, будто всё это я только сейчас придумала; но и молчать я не в силах, ибо не хочу, чтобы вы считали, будто мне неведомы долг и чувство! Поведаю же обо всём по порядку... Всё началось с моего непрошеного прихода в усадьбу князя, когда меня чуть было не прогнали и возвратили лишь потому, что вы замолвили за меня словечко. А я, вместо благодарности, осталась в усадьбе, - увы, беззащитная женщина, я осталась там против собственной воли! О, как я страдала! Потом, когда вас снова призвали и вы пели нам песни, стыд и раскаяние с новой силой жгли мою душу, а уж радости или веселья я не ведала и подавно. "Когда-нибудь и меня ждет такая же участь!" - думала я. Мне вспоминалась надпись, оставленная вами на бумажной перегородке, слова, что вы начертали: "...не дольше осенних морозов продержится летняя зелень!" Истинно так!
– думала я.
– Но с тех пор вы куда-то исчезли, и я не знала, где вас искать. Когда же мне рассказали, что, приняв постриг, вы поселились все вместе в глухом, далёком селении, меня охватила беспредельная зависть! Я непрерывно молила Правителя-инока отпустить меня, но он по-прежнему был глух к моим просьбам. И тут глубокие раздумья нахлынули на меня. Я думала: весь блеск, вся слава в этом суетном мире - лишь краткий миг, мимолётное сновидение! К чему все радости, к чему успех и богатство?.. В кои-то веки мне выпало счастье родиться на свет человеком, приобщиться к учению Будды, - а ведь это редкостная удача! Погрузившись в пучину смерти, нелегко, ох, нелегко будет снова сподобиться такого же счастья, как бы долго ни продолжалось круговращение жизни и смерти, сколько бы раз ни довелось умирать и снова рождаться!58 Молодость быстротечна, на неё нельзя полагаться! В нашем мире всё непрочно, всё зыбко, - мы не знаем, кто раньше сойдёт в могилу, юноша или старец... Здесь всё мимолётно - не успеешь перевести дыхание, а уж вот он наступает твой смертный час... Век наш короче жизни мотылька-однодневки, быстротечнее блеска молнии в небе! Горе тому, кто, опьянённый недолгой радостью жизни, не помышляет о том, что ждёт его после смерти!.. Вот с какой мыслью нынче утром я тайно покинула княжескую усадьбу и пришла к вам уже в новом обличье!
– С этими словами Хотокэ сбросила с головы покрывало, и Гио увидела, что Хотокэ уже постриглась.

– Я пришла к вам, приняв постриг! Простите же мне моё прежнее прегрешение! Если сжалитесь надо мной, станем вместе молиться и вместе возродимся к новой жизни в едином венчике лотоса!59 Но если всё-таки не лежит ко мне ваше сердце, я тотчас же уйду отсюда, побреду куда глаза глядят, вдаль, упаду где-нибудь у подножья сосны, на циновку из мха, на древесные корни, и стану взывать к Будде, сколько достанет сил, пока не сбудется заветное моё желание - пока не наступит смерть!
– Так в слезах изливала она своё сердце, полное скорби.

– Поистине, мне и во сне не снилось, что на ум вам могли прийти подобные мысли!
– сдержав слёзы, ответила ей Гио.
– Страдание - удел всех живых существ, обитающих в этом мире; мне надлежало смириться, понять, что таков уж мой горький жребий, а я то и дело роптала, гневалась и во всех своих бедах винила одну лишь вас! А ведь гнев - тяжкий грех, гнев в душе не позволит сподобиться возрождения к вечной жизни в обители рая... Так невольно причиняла я вред самой себе и в этой, и в будущей жизни. Но теперь, когда вы пришли сюда в монашеском одеянии, сам собой отпускается грех, в который я впала, и, стало быть, я могу теперь всей душой уповать на возрождение в раю. О великая радость! Когда с матерью и сестрой мы удалились от мира, люди считали наш поступок редкостным, небывалым, да мне и самой так казалось. Но ведь я приняла постриг оттого, что роптала на злую судьбу, гневалась на весь мир - что же удивительного, что в моём горестном положении я предпочла принять схиму! По сравнению с вашим решением мой поступок просто ничтожен - вам-то никто не причинял ни обиды, ни огорчения! Чтобы женщина, которой едва минуло семнадцать, настолько прониклась отвращением к греховному миру и так глубоко, всем сердцем пожелала возродиться к вечной жизни в Чистой обители рая - вот настоящее диво, вот подлинно благородная, истинно верующая душа! Ваш пример будет мне великим уроком, послужит благостным умудреньем!
– И они поселились все вместе в одной хижине, утром и вечером украшали алтарь Будды цветами, возжигали курения, и с умиротворённой душой, не волнуемой более земными страстями, молились о рае; и со временем осуществилось заветное желание всех четверых, и они возродились к вечной жизни в Чистой обители рая, - одни раньше, другие позже...

В поминальном списке храма Долгого поучения, Тёкодо, воздвигнутого государем Го-Сиракавой, всех четверых записали вместе: "Блаженные Гио, Гинё, Хотокэ и Тодзи". Поистине, печальна и прекрасна их повесть!

7

ДВАЖДЫ ИМПЕРАТРИЦА

В прежние годы и вплоть до недавних времён, воины Тайра и Минамото вместе служили трону, вместе усмиряли ослушников, нарушавших закон и не почитавших власть государя. Оттого покой и порядок царили в мире. Но в смуту Хогэн пал в бою Тамэёси60, а в смуту Хэйдзи - Ёситомо61. После их гибели всех отпрысков рода Минамото либо убили, либо сослали в ссылку; отныне процветали одни лишь Тайра, все прочие и головы-то поднять не смели. Казалось, теперь навсегда наступит спокойствие в государстве. Однако после кончины государя-монаха Тобы по-прежнему то и дело вспыхивали вооружённые распри, а казни, ссылки, лишение сана, отнятие должности что ни день творились, как самое обычное дело, и не было покоя в стране, и народ трепетал от страха. В особенности же с наступлением годов Эйряку и Охо усилились раздоры между двором прежнего императора Го-Сиракавы и царствующим владыкой, императором Нидзё - из-за этих раздоров все царедворцы, и высших, и низших рангов, дрожали от страха, пребывая в постоянной тревоге, как будто стояли у края пучины, как будто ступали по тонкому льду...62 Прежний государь и нынешний император, отец и сын - казалось бы, какая вражда может их разделять? А между тем то и дело творились дела, одно чуднее другого, - а всё оттого, что приблизился конец света и помыслы людские обратились только к дурному... Что бы ни сказал государь-отец, император во всём ему перечил; тогда-то и случилось событие, поразившее всех, кто видел всё это или слышал о нём, и вызвавшее всеобщее осуждение.

У почившего императора Коноэ осталась супруга, вдовствующая императрица63, дочь Правого министра Кинъёси. После кончины государя покинула она двор; поселилась в усадьбе Коноэ-кавара и, как подобает вдове, жила уединённо и скромно. В годы Эйряку исполнилось ей, верно, двадцать два или двадцать три года - возраст, когда расцвет уже почти миновал. Однако она слыла первой красавицей в государстве, и вот император Нидзё, помышлявший только о любовных утехах, для коих его новоявленный Гао Лиши64 разыскивал красавиц по всей стране, послал ей любовное письмо. Но вдова и не подумала отвечать. Тогда государь, уже не скрывая своих намерений, послал в дом Правого министра высочайший указ, повелевавший вдовствующей императрице вступить во дворец как его законной супруге. Поступок неслыханный, из ряда вон выходящий! Сановники собрались на совет и каждый высказал своё мнение.