Чтение онлайн

Я понимала, что ему очень нужно сейчас, чтобы хоть кто-нибудь сказал ему — да, ты прав, ты верно поступаешь. Но я не могла этого сказать, я просто не знала. Вспомнились слова древнего гимна — "Только надзирающий над всем сущим знает. Или же не знает." А я знала только то, что я люблю брата. Что люблю Кима и не откажусь от него никогда и ни за что. И еще — мне стыдно было самой в этом признаться — я хотела подвига. Стать как воительницы из легенд. Судьба королев, пророчиц, волшебниц, несчастных страдалиц-принцесс меня не привлекала. Я хотела боя.

ДОРАН

Господин мой оказал мне великую честь. Он, считай, ввел меня в круг своих родичей. Однако тот немой разговор с Ушедшими, что звучал в голове у всех нас, меня не привлекал. Я смотрел на господина. Он тревожил меня в последнее время. Он почти забросил все дела. Его больше не привлекали привычные развлечения, он словно отрешился от всего суетного. Занимался только "возвращением долгов", как он сам говорил. А означало это то, что он до конца разбирался в своих распрях и старых тяжбах, мирился со всеми с кем мог. С кем не мог — просто-напросто решал дело поединком. Было таковых шесть, не проиграл он ни одного, двоих врагов убил. Он даже велел своему певцу запомнить его волю. Я боялся за него. Похоже, он не собирался долго прожить, но я не понимал — почему. Все шло хорошо, срок свадьбы близился, его поддерживали трое сильнейших этелов и все городские кранки, сам государь… И все же в нем не было прежней радости жизни, которая так привлекала меня. Временами я улавливал в его взгляде смертную тоску и какую-то голодную зависть, когда он смотрел на Кима и Эмрэн, даже на старого Зуалера или смешливого Ульэреха… А спросить его я не решался.

Чужое — вот все, что мог я сказать после Луэт-лунн. Не знаю, зачем господину понадобилось там мое присутствие. Я мог только гадать. Наверное, ему нужно было подтверждение от других, что это пугает. Меня напугало. Мы верим в иное. Хотя, наверное, по своим мировоззрениям я склонялся, скорее, к таргаринской ереси, чем к Ильвейнскому канону, утвержденному Собором в 2337. (Таковы были мои мысли тогда. Сейчас я думаю по-иному). Таргаринская ересь придерживалась "чистых речей", не толкуя их так, как угодно сильным мира сего. Осеняющий говорил о том, что человек сам строит себе посмертное бытие. Ежели он жил неправедно, его душа будет порабощена Разрушающим. Ежели он был немногим лучше животного, то ее просто поглотят. Если же он был добр и честен, и справедлив, и отважен — словом, если душа его не прозябала а возрастала и трудилась, то ему открыты Пути Осеняющего, ведущие от человека к Создающему. Мне больше нравилось эта трактовка, чем Ильвейнский канон, который утвердил список того, что должно считать добродетельным. Сейчас, прожив в Саллане почти год, я смотрел на Ильвейн как бы со стороны и подмечал в нашей жизни то, что привело и кранки к упадку. Эта проклятая, приколоченная к живому гвоздями неизменность и незыблемость неких правил. Как будто жизнь не меняется! Даже платья шьют не так, как десять лет назад, что уж о душах говорить! И потому я молился всем ведомым мне богам о том, чтобы Араэну все удалось. Он был из тех государей, которые узаконивают право менять и меняться. Он не поднял бы войска против еретического Таргерайна и не присоединился бы к позорному походу Шести Знамен. Я знал, что за него все мелкое дворянство, наши купцы и — кранки. Говорили, что ему удается все, потому, что к нему перешла удачливость кранки, за то, что он распространил на них милость Осеняющего. Пришлось подправить реестр узаконенных добродетелей — раз это дело благое, значит, кранки тоже дороги Осеняющему, значит, они люди, как бы невероятно это ни звучало. Я только хихикал, получая живые и подробные письма Шанфелласа о столичных делах.

А события после Совета этелрину понеслись бешеным скоком. В Анрэште собрались все недовольные этелрину. Туда стали стягиваться войска из их земель. Не скажу, что все кранки шли на это охотно. Дело было неслыханным — никогда со времен Фэгрэна кранки друг с другом не воевали. Бывали усобицы между родами, но никогда Саллан не переживал раскола. Это было явно против Заветов Фэгрэна, хотя и в защиту их. Было много Уходов — люди убивали себя, не желая оставаться в гибнущем мире. Стали убивать и тех, кто не желал присоединяться к Фэграйнам вместе со своими этелрину. Многие бежали в Шаннит. Зуалер метался между обеими сторонами, пытаясь не допустить самого худшего. Я говорил господину, чтобы тот просил помощи у государя, но он ответил, что присягу королю Араэну принесли только этелы Эршау, Зуалер и он сам. Только их земли под защитой короля. Остальные считают себя королю неподвластными. Даже те, кто поддержал на Совете Эмрэга-кранки. И если ильвейнские войска вступят в Саллан — будет резня пострашнее, чем в Риннане.

Как бы там ни было, господин был на удивление спокоен. Или, может, ему просто было уже все равно? Это я приставал к нему, убеждая его что-нибудь сделать, это меня постоянно преследовали дурные сны. Он же был спокоен… Как будто знал, что все будет так, как он задумал, кранки эдакий!

Мне не пришлось дожидаться свадьбы господина и принцессы Лайин в Саллане. Сначала Анэрна, сын Арнахиара, главы Фэграйнов, прислал гонца с требованием — это господину-то! — выдать им Эмрэн, дабы браком ее с Анэрной примирить кранки и доказать благость своих намерений. Я уж не стану говорить, как я от этой наглости взбеленился, если не считать того, что пойди господин им навстречу, это означало бы его смирение. А уж смирения от Эмрэга-кранки ждать было просто смешно. Он ответил гонцу, что будет так, как решила его сестра. Гонец уехал. А через два дня на нас напали. После Совета мне было дозволено иногда видеться с Эмрэн наедине. Мне было это мучительно, потому, что честь не позволяла нам переступить черты запрета, лежавшего на нас до свадьбы. Эмрэн фанатически стойко придерживалась старого обычая инетани. Мы не смели коснуться даже руки друг друга. Я иногда думал — а что будет, если ее сбросит лошадь? Мне что, и руки ей не подать тогда? А Эмрэн очень любила носиться сломя голову, мне это тоже очень нравилось. Но, когда мне удавалось ее настичь, я чувствовал себя обманутым… Я в тот вечер сопровождал Эмрэн на прогулке. Мы вернулись еще засветло, отдали коней ожидавшим нас слугам и пошли немного пройтись пешком. Замок был рядом. мы даже не помышляли о том, что здесь и сейчас может что-нибудь случиться. Эмрэн повела меня к холму, где Эмрайны хоронили пепел своих мертвых. Она сказала, что сегодня день Ухода ее отца, этела Эршау, и что она каждый год приходит сюда в это день. Там нас и подстерегли. Нас спасло только почти звериное чутье Эмрэн, успевшей отпрыгнуть в сторону за какое-то мгновение до того, как на нас набросились. Они явно хорошо знали обычай Эмрэн и не зря ждали именно нас именно здесь. Их было четверо, лиц я не разглядел. У меня был только длинный кинжал, им я свалил одного и еще одного ранил, но тут меня ударили в спину. Я упал. Попробовал подняться… Помню только, как страшно удивился тому, что руки почти не слушаются и так больно в спине. По-моему, мне удалось перевалиться на бок, потому, что я увидел стоявшую надо мной Эмрэн с тем самым бичом в руках, которым она когда-то забила волка. Она что-то пронзительно кричала и отбивалась от двух мужчин. На ее крик примчались слуги — те, что забрали наших коней, и нападавшие убежали, оставив на земле тело убитого мной. Но это мне рассказали потом. А тогда я уже ничего не видел. Потом мне также сказали, что на убитом не было никаких знаков, и нельзя было определить, кто его послал напасть на нас. Это нападение было страшным оскорблением для Эмрайнов. Нападение на человека в его земле, возле его замка, считалось почти открытым вызовом. Только вызывающий решил не открывать своего лица…

Провалялся я по людским меркам не так уж и долго — пять дней. И все потому, что лечили меня кранки. У людских лекарей я бы просто умер. Это были прекрасные пять дней. Естественно, потому, что за мной ухаживала моя Эмрэн, правда, и госпожа Тимарэт ей помогала. Я чувствовал себя раненым героем и с полным удовольствием страдал. Видимо, в этих новомодных романах о благородных рыцарях и прекрасных дамах не все заведомое вранье. Хотя чувствительность оных иногда набивает мне оскомину. Единственное, что мучило меня тогда, так это то, что рану я получил в спину. Хоть и не на поле боя, но все равно неловко. И еще я не знал, кому мстить. Ладно, вернусь к тогдашним событиям. Как только я стал способен ехать в повозке, мой господин отправил меня и госпожу Эмрэн в Шаннит под опеку господина Шанфелласа. С нами он отправил письмо государю Араэну, которое я должен был передать ему в собственные руки, как только окончательно оправлюсь и смогу поехать с Шанфелласом в Ильвенну.

…и, шагнув, оказалась в нигде. Вокруг была полнейшая темнота и тишина, поглощавшая даже звуки ее дыхания и биения сердца. На мгновение Зимарун забеспокоилась, как же она будет говорить, когда ничего не слышно. Ощущение пространства тоже исчезло, как и чувство направления. Не было понятно, где "впереди", где "позади", единственной точкой привязки осталось "внизу" — под ногами, вроде, был пол. Но когда она наклонилась, чтобы потрогать его рукой, не ощутила ничего. Непонятно было и то, есть ли у этого места границы — с одинаковой вероятностью можно было представить, что это огромное незамкнутое пространство или наоборот, все сближающиеся и грозящие задавить стены. Зимарун даже не знала, существует ли она сама. И где тут искать того, к кому она пришла со своими мольбами и вопросами?

— Да тут я, — раздался голос. Он был везде, даже в самой Зимарун. Очень похоже на молчаливые разговоры в день Луэт-лунн, но голос был окрашен, его даже можно было бы потом узнать.

— Навряд ли, — отозвался тот же голос с едва уловимой насмешкой.

— Почему? — растерянно спросила Зимарун.

— Ну, хотя бы потому, что ты слышишь мужской голос. Другие слышали женский, старческий — какой угодно.

— А ты где?

— А везде.

— Но где? Тут ничего не поймешь…

— А это я и есть. Тут все я.

Короткое молчание.

— И я в тебе?

— Пожалуй. Или я в тебе. Не все ли равно? Главное, что я вижу тебя насквозь. Это важно. Словами не всегда правильно выразишь то, о чем хочешь спросить или попросить.

Зимарун стало неуютно и стыдно. Как будто при всех раздели догола.

— А чего стыдиться? Я же никому не скажу.

— Да нет… К тебе ведь приходят с действительно важным…

— Ко мне приходят с тем, что считают важным. А, главное, с сильными страстями. Жажда власти. Месть. Жажда подвига. Жертвы. Любовь. Горе. Все, что угодно. Для каждого важно свое и все равноправно.

— Ты действительно можешь все?

— Да. Но все — при условии. За все надо платить. Я ведь только держу нити. А узор выкладываете вы сами. Ну, говори.

— Ты ведь и сам знаешь…

— Ну, я за века так привык к вам, людям, что и мне стало свойственно некое любопытство. Мне любопытно, как ты сама это выразишь.

— Значит, ты — не человек?

— Нет.

— Ты бог?

— Нет. Я Оракул.

— Но кто ты?

— Оракул я. Оракул. Вот и все. Ты не тяни, не юли, говори давай.

— Я… я хочу знать судьбу Эмрэга-кранки. И еще я хочу, чтобы он был счастлив, чтобы он меня любил, чтобы ему все удалось. Чтобы в Дзайалане был мир, чтобы… в общем, это все.

— Многовато "чтобы", для того, чтобы выполнить все.

— Ты же сказал, что все можешь.

— Я сказал, что при условии. Нитей много, но каждое "чтобы" отрезает сразу несколько нитей. Узор становится определенным, но изменить его все труднее. Подумай сама — если он станет любить тебя, то он перестанет любить Лайин. Будет ли он тогда счастлив, женившись на ней?