Чтение онлайн

— Да, нам с тобою с сербами и вправду не повезло, — сказал Сергей чужим, но твердым голосом.

Наутро он рано ушел на батарею и весь день был сам не свой. Клонило в сон — сомкнул глаза только перед рассветом — и ни о чем не мог думать, кроме дуэли Осипа, которую никак не отвратишь, и уже свершившегося несчастья — что Соня теперь жена Мертича, нельзя о ней больше думать. А ведь раньше и она о нем думала, он это знал наверное, чувствовал постоянно… В лагерь до сумерек не пошел, на людях казалось легче.

Дома Фома сказал, что Осип пообещал прийти ночевать, а сейчас дежурит при светлейшем. Через силу пообедав, Сергей прилег и закрылся епанчой. Спать теперь вовсе не хотелось, знобило. А как бы хорошо проснуться только завтра утром, когда Осип уже вернется после дуэли… Ох, вернется ли? Вдруг еще можно сделать, чтобы ее не было, а он лежит, как колода, и греется. Но что? Пойти к Неранжичу, попытаться урезонить, а если не удастся самому вызвать? Нет, все равно он будет сначала стреляться с Осипом. Да еще всем расскажет, что старший брат приходил вымаливать жизнь младшему. Может, идти к самому светлейшему? Он, наверно, отвратит завтрашний поединок, но тогда Осипа в штабе ославят трусом, за которого заступается то генеральша, то брат. Тоже нельзя. Могут только секунданты противников примирить, но разве Неранжич согласится?.. Значит, он, перед образом обещавши матушке беречь младшего брата, вот так и будет лежать под епанчой и допустит, чтоб Осип подвергся смертельной опасности только потому, что влюбился не в ту даму, в которую угодно господину Неранжичу?! Но что можно сделать? Хоть бы Андрей пришел, с ним посоветоваться!

Сергей едва дождался Криштафовича и с жаром выложил ему свои мысли.

— Сам о том же думаю и ничего придумать не могу, — сказал будущий секундант. — Не драться — нельзя. На всю жизнь пятно на имени. Про Неранжича, что узнал, не утешает. Упрямый, говорят, вспыльчив до бешенства. Чем такого урезонить? Одна надежда, что Осип стреляет хорошо. Эх, если б на шпагах!..

Андрей ушел, не дождавшись Осипа, а Сергей опять прилег, снявши только сапоги, укрылся и разом заснул, как провалился куда-то. Когда проснулся, уже рассветало.

— Не приходил Осип? — спросил Филю, убиравшего со стола.

— Были, вздремнули порядочно. А недавно уехали с Андреем Павлычем и вас будить запретили. Сам вернусь и разбужу, сказали. — Руки у Фили тряслись, звенели переставляемые чашки.

Сергей закрылся с головой и стал молиться. Потом обулся, накинул епанчу и вышел. Серый день наступал без зари. Падал снег. В лагере не видно было людей, все, кроме часовых, попрятались в землянки и балаганчики.

«Где они могут драться? — думал Сергей. — В балке какой-нибудь на морском берегу?» Он смотрел в ту сторону, ожидая, что из летучей пелены вынырнут скачущие всадники. И вдруг услышал неспешный, приглушенный снегом стук копыт с другой стороны. Обернулся и обмер. Костенецкий и Криштафович приближались вдоль линейки, ведя под уздцы своих лошадей, между которыми на притороченной к седлам епанче неподвижно и грузно лежало что-то белое. Сзади солдат-кавалерист вел вороного жеребца.

Тело внесли в кибитку, положили на постель. На белом сукне колета немного выше сердца чернела круглая дырка с широко омоченными кровью краями. Рана была сквозная, и на спине сукно намокло от воротника до поясницы, — видно, туда хлынуло много крови. Восковое лицо Осипа было прекрасно и спокойно.

— И секунды не мучился, — сказал Криштафович. — Сразу навзничь упал и не двинулся больше.

— Как подкошенный, — добавил Костенецкий и вдруг, всхлипнув, сел на лавку и закрыл лицо руками.

Через сутки выехали на тройке к Бугу. Рядом с Сергеем в тарантасе лежал обложенный сеном гроб, за кузовом были привязаны деревянный крест, наскоро выкрашенный лафетной краской, кирка и лопата. Не звенел колокольчик — Фома отвязал его вовсе и сам сидел на облучке похудевший и молчаливый. Ехали больше шагом, засыпанная снегом разбитая дорога бросала тарантас с боку на бок, и Сергей то и дело придерживал — обнимал гроб. Верстах в десяти за лагерем увидели скакавшего следом всадника. Скоро узнали Костенецкого.

— Отпросился на двое суток, — сказал он, поравнявшись. — Андрея вчерась к аудитору вызывали. Написал, что шальной пулей убило, когда лошадь проезжал близ ретраншемента. Отстали пока.

В сумерки доплелись до Парутина — той некрасовской деревеньки, что стояла близ ольвийского пригорка. Всю ночь Филя с Фомой по очереди ходили около тарантаса с гробом и лошадей — кругом, подвывая, рыскали одичалые собаки или волки. Сергей с Васей дремали, сидя в полуразвалившейся хате древней, бог весть как жившей здесь бабки. Когда рассвело, пошли искать место для могилы. Выбрали на берегу, над Бугом, недалеко от заброшенного теперь парутинского кладбища. Костенецкий, захвативший кирку, стал рубить мерзлую землю. Сергей пошел за Фомой. К полудню могила была готова. Принесли гроб, опустили, засыпали, установили крест, укрепили камнями. Филя и Фома помолились и пошли к лошадям. Сергей смотрел на занесенную снегом реку. Прочел вполголоса:

— Что ты? — повернулся к нему Костенецкий.

— Стихи из Плутарха. Осип их читал, когда наказывал здесь себя хоронить. Кажись, про могилу Фемистокла в них говорится.

— Он и похож был на Фемистокла, — сказал Вася. — Далеко бы залетел, да вот… А мне, знаешь, Славянин, всё наши русские стихи вспоминаются:

Довольно все бессмысленно выходит…

«Как мне матушке написать? — думал Сергей в ближайшие дни. — Такая весть может убить ее. Но и не писать нельзя…»

— Пождите барыне сообщать, Сергей Васильевич, — посоветовал думавший о том же Филя. — Ужо скоро, сказывают, штурм будет, там опосля его и отпишите, будто убило в сражении.

— А если и меня убьют, тогда ты обе вести повезешь?

— Бог с вами! Зачем так говорить?! — замахал рукой Филя.

— Затем, что давай условимся, ежели такое случится, то вам с Фомой поскорее домой добираться и дяденьке одному всю правду сказать. Он пусть решит, что матушке передать.

— А слыхать, и убийца Осипа Васильевича сам едва ли живой будет, — сказал Филя.

И тут только Непейцын узнал, что сделанный первым выстрел Осипа ранил ротмистра в верх ушной раковины — каким-то чудом он чуть отклонился в самый миг, когда пронеслась пуля, направленная ему в лоб. Поначалу на ранку не обратили внимания. А теперь прикинулся антонов огонь, ухо отрезали, но жар не упадает.

Такая весть не принесла радости или удовлетворения. Все равно Осипа не вернешь. Сейчас хотелось одного: скорее бы штурм! Сергею было тошно как никогда еще в жизни, и штурм казался некой гранью, за которой либо наступит конец всему — смерть, или, если уцелеешь, начнется новая жизнь. Войска уйдут от проклятого Очакова — он не допускал мысли, чтоб штурм мог быть неудачным, — переменится все вокруг, и надо будет в новом месте как-то преодолеть такую горькую сейчас печаль и тоску.

Преследовала мысль о вине перед Осипом. Не сумел заступить в опасности, лежал тут укутавшись. Наверно, матушка проклянет его. Да и дяденька осудит, он ведь говорил: «Старший брат младшему заместо отца». И ничего уж не вернуть, не поправить. А тут еще Соня. Хотя с ней ничего и сделать не мог…