Чтение онлайн

— Отчего такой характер происходит, Михайло Матвеевич?

Иванов прислушался, но в домике, очевидно, никого не было, и он сказал:

— От наших условий русских. Родился и первое воспитание получил в самой необразованной барской среде, где все дозволено, от истязания крепостных до наживы на делах государственных. А потом, когда всесилен стал, то уж всякую меру потерял и поверил, что все, чего пожелает, исполняться немедля должно… Еще и окружающие виноваты, которые так льстят безбожно, так пресмыкаются.

Действительно, 4 декабря по лагерю поскакали ординарцы светлейшего, развозя старшим начальникам пакеты с ордером де баталь, а утром 5-го все уже знали, что завтра на рассвете наконец-то будет штурм. Знали, кто пойдет в какой колонне, кто останется в резерве, а кто и вовсе не участвует. Такова была судьба всей почти артиллерии и конницы, кроме вызвавшихся своей волей.

В охотниках значился и Непейцын. Вскоре после смерти Осипа он просил подполковника Киселевского включить его в число егерских субалтерн-офицеров. Теперь стало известно, что Бугский корпус идет в четвертой колонне бригадира Мейендорфа, назначенной наступать из центра русского расположения. Говорили, что главный удар возложен на крайнюю левую, шестую колонну бригадира Горича, направленную к воротам, стоящим у лимана. По ним целый день 5 декабря била брешь — батарея из двадцати тяжелых орудий. Штурм должен начаться на рассвете. Первой двинется шестая колонна, а по ее крику «ура» — все остальные.

Днем 5-го Сергей вместе с другими офицерами батальона был приглашен в землянку подполковника Киселевского. Сегодня печурку здесь натопили вовсю. Рассевшись вокруг дощатого стола, офицеры млели и почесывались. Укрепив булавками на досочке схематический план крепости, подполковник говорил:

— Изволите видеть, государи мои, сколь крепость сильна, а потому успех зависит от действий быстрых и единовременных, дабы турки не могли соединиться противу какой-либо одной колонны, но принуждались сражаться сразу на всех шести пунктах. Вот примерное место, откуда мы двинемся. Отсюда надлежит пробежать сто пятьдесят — двести сажен до первого вала и его эскаладировать около сих ворот. Потом двести сажен уже по ретраншементу с боем рукопашным, пересекая оный вот этак, и пробиться к крепостным воротам, именуемым Бендерскими. Хорошо бы, гоня неприятеля, на плечах его ворваться в ворота, ежели сдуру перед своими отворят. А не ворвемся, то здесь скоплены главные на нашем пути препятствия — сначала ровик, за ним вал невысокий, но одетый камнем, а за ним уже широкий ров, сказывают до двух сажен и глубиной столько же, хотя и сухой в нонешнее время, но углублением своим повышающий крепостную стену, которая сама до трех сажен высотой, а следственно, лестницы наши должны быть близко пяти сажен, чтоб изо рва до верху достать. — Киселевский отер платком вспотевшее лицо и закончил: — Что же касается фугасов, про кои столько говорено, то, ежели правдиво на плане показаны, так нашей колонне вовсе не угрожают. Вот, кажись, и все, что помнить надлежит. Господ командиров рот прошу еще остаться, а субалтернов не задерживаю…

В своей кибитке Сергей застал Костенецкого и Криштафовича. Андрей был назначен в колонну Горича — единственную, в которую входила часть легкой артиллерии. Вася оставался на батарее.

— Я, братцы, право не прочь бы, да не решился сам вызываться. — говорил он, точно оправдываясь.

— Полно, Вася, ты правильно поступил. Знаешь, старики как говорят: «На службу не навягывайся, от службы не отказывайся», — остановил его Криштафович. — Сказать правду, я вовсе не одобряю, что Славянин вызвался с егерями идти. И вам, братцы, как на духу скажу: очень раскаиваюсь, что сам сюда выпросился. Капитаном пока не стал, а насмотрелся такого, отчего душа плачет, да на штурм угодил, из которого навряд живой выдерешься. Коли уцелею, вот крест святой — никуда напрашиваться не стану.

Сергей молчал. Только сегодня ему пришло в голову, что дяденька совсем не одобрил бы вызов в охотники. Вспомнил его слова: «Не рискуй жизнью, не мальчишествуй попусту… — Я про тебя по все дни думаю…» Как забыл про это? Одурел от смерти Осипа, от вести, что Соня за Мертича вышла, и все забыл, именно, как мальчишка…

Первым поднялся Андрей — ему по своего лагеря предстояло пройти около двух верст. Крепко обнялись, расцеловались.

— Ежели что, — сказал он, уже стоя у двери, — то отпишите в Вязьму, Смоленского наместничества, городничему майору Криштафовичу. Да не обмолвитесь, что своей волей сюда навязался…

Когда шаги Андрея замерли и приятели вновь подсели к не совсем остывшему камельку, Костенецкий сказал задумчиво:

— Бывают ли верные предчувствия? Осип в то утро ехал уверенный, что Неранжича убьет. Впрочем, и тот умер. Нынче утром.

«Вот и выйдет, что младшего брата убил, а со старшим в одну могилу завтра спихнут», — подумал Сергей.

Когда ушел и Костенецкий, Филя отодвинул стол и поставил около камелька лоханку, которая служила ему для стирки.

— Надо нонче вымыться, Сергей Васильевич. Дозвольте вас раздену. Белье приготовлено, вода нагрета, и щелоку припас.

— Холодно! — сказал Сергей.

Ведь как ни топи камелек, ни раскаляй камни, но стены кибитки только войлочные, а за ними крепкий мороз.

— Надобно, сударь, — не отставал Филя. — Дяденька всегда перед боем мылись. И мне в Луках строго наказывали. Не моя, их воля.

— Ладно уж, — согласился Сергей.

Уложенный в постель, он только поспел подумать, что забыл зарядить пистолеты и завтра надо прежде всего это сделать, как заснул. И, кажется, тотчас был разбужен Филей. На столе горело две свечи. В камельке рдели уголья — значит, Филя поспел уже истопить. За кибиткой по лагерю шел внятный шум множества марширующих ног и сдержанный говор.

— Вставайте, сударь, полки по местам уж пошли, — сказал Филя. — Под мундир извольте намест меховушки вязанку вздеть. Не так тепло, да чистое…

— Пистолеты надобно зарядить…

— Вчерась еще заряжены, кушать скорей пожалуйте.

Оделся, плеснул в лицо водой, поел. Застегнут на все пуговицы, перепоясан саблей, сверху шарфом. Пистолеты за него засунуты. Каска, перчатки…

— Епанчу наденьте, я к месту вас провожу да возьму ее…

— Не надо, Филя. Тут простимся. Если что, вы скорей в Луки.

Расцеловались. За дверью-кошмой темной глыбой стоял Фома и молча припал к плечу.

Бегом, бегом к месту сбора. Ну и мороз анафемский! Без епанчи ох как прохватывает!.. В полутьме идут ряд за рядом, кто-то столкнулся штыками, кто-то, оступившись, выругался, кто-то просит у соседа сухарика.

— Какой полк?

— Астраханский гренадерский.

«Ну, слава богу, не опоздал — они тоже в нашей колонне».

По пяти человек несут лестницы. Ну и длиннющие!

На сборном месте сразу нашел подполковника Киселевского. Вместе с бригадиром Мейендорфом и командиром первого батальона прохаживались во главе колонны.

— Становитесь, Сережа, здесь и около меня держитесь. Будете за адъютанта, мой Куровский в лихорадке лежит.

«Здесь не зазорно и в адъютанты», — подумал Сергей.

Впереди слева и справа в чуть редеющем сумраке обозначились откосы батареи, между которыми нужно будет пробежать.

— Ох, какая холодность! — говорит с акцентом Мейендорф, пританцовывая на месте.

— Да уж, — вторит Киселевский, сдерживая улыбку. — Рано, пожалуй, мы людей вывели, Христофор Богданович, мороз ровно крещенский. Не видели, Непейцын, подошли астраханцы?

— Подошли только что, с лестницами…

Но Киселевский не дает кончить фразу, стискивает Сергею локоть.

— Тс-с!..

Слева донесся едва слышный и все же явственный многоголосый крик, и тотчас, покрывая его, затрещали выстрелы.

«Из-под горы, от лимана, оттого глухо», — сообразил Сергей.

— А вот и четвертая колонна. — говорит Киселевский.

Много ближе подхватили крик, ударили барабаны, заиграли рожки, и так же все покрыла трескотня ружей и буханье пушек.