Повесть о юности
Шрифт:
Все эти мысли и чувства поднимались в душе у Вали Баталина по мере того, как Женя развивал свои тезисы и как затихала, приглушенная волей, острая боль в его сердце. Но, приглушенная, она продолжала жить и, как только Валя простился с Женей, вырвалась, забушевала. Тут были и чувства обиды, унижения, стыда и в то же время появившееся вдруг сознание своего достоинства.
«А чем я хуже?.. Чем я хуже Бориса? Она же меня не знает! Она меня совсем не знает!..»
Через минуту разум восстал против этой вспышки оскорбленного самолюбия, пытался успокоить чувства, но чувства не покорились ему, и разум со всеми его доводами, как утлая лодчонка, болтался на разыгравшихся волнах. Голубое небо… голубое платье… И эта улыбка… жалость…
Валя долго ходил по улицам Москвы. И, только когда немного успокоился, он пришел домой, достал свою заветную тетрадь в клеенчатом переплете и записал:
«Все ясно! Но всему этому я противопоставляю теперь то большое, великое, что открылось мне в рассказах Жени, что доступно и мне и что, может быть, ждет меня. Как это написано на плакате в нашем химическом кабинете: «Нести фонарь науки в неизведанные еще глубины и осветить дремлющие там сокровища» (Менделеев).
Я не осуждаю. Ни ее, ни Бориса. Я даже начинаю чувствовать облегчение, свободу и новые, неведомые до сих пор силы.
Я выше этого!»
Затем, другими чернилами, было приписано:
«А на душе все-таки грустно!»
Позднее, спустя несколько дней, на этой странице появилась вклейка:
«Если бы вся цель нашей жизни состояла в нашем личном счастье, а наше личное счастье заключалось только в одной любви, тогда жизнь была бы действительно мрачной пустыней, заваленной гробами и разбитыми сердцами.
Но есть для человека и еще великий мир жизни, кроме внутреннего мира сердца — мир исторического созерцания и общественной деятельности, тот великий мир, где мысль становится делом, а высокое чувствование — подвигом» (Белинский).
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Последний месяц… Последние недели в школе. Последний номер «Нашей дружбы»!..
Газета на этот раз получилась веселая, шутливая, и даже Игорь Воронов, изменив своему обычному задиристо-боевому тону, написал «Феерию-буфф. — «фантастически-реалистический эскиз будущего». В нем изображался примерно конец века, Москва того времени, величественные архитектурные ансамбли, гранит, мрамор, парки, сады, новые улицы…
«Приехал я на конференцию, посвященную использованию энергии нового радиоактивного вещества ФК-2, недавно открытого моим школьным товарищем Феликсом Крыловым. На этой конференции я встретил и других моих старых друзей — Валю Баталина, когда-то прозванного нами Академиком, а теперь и в самом деле действительного члена Академии наук, математика с мировым именем, Борьку Кострова, прогремевшего своим планом обводнения Сахары. Он по-прежнему неутомим, напорист и, заняв всю трибуну своей плотной фигурой, начал речь:
— Товарищи! Мы живем в великую эпоху коммунизма, в эпоху величайшего расцвета всех могучих сил человечества…»
Сообщал Игорь и о знаменитом певце Александре Прудкине, о первом полете на Марс межпланетного корабля «СССР-1» под водительством Василия Трошкина, о «докторе неизвестных наук» Сухоручко. В этих фантазиях была и дружеская улыбка, и намек, и совет, и уверенность в том, что все будет «ну, если не в точности, так приблизительно».
Девочки тоже писали о новых растениях, выведенных Майей Емшановой, о знаменитой пианистке, потрясающей человеческие души, — Лене Ершовой. Даже Юлю Жохову в этом же фантастическом плане представили идеальной хозяйкой, положительной и степенной женщиной с горделивой осанкой и строгим характером.
Таня Демина так и озаглавила свою статью: «Последняя заметка».
«Признаюсь, за десять лет пребывания в школе в голову не раз приходила нетерпеливая мысль: «Как надоело! Скорей бы!» А сейчас до слез жалко расставаться со школой и просто трудно представить себя вне школы. Даже если припомнить самые «страшные» минуты нашей школьной жизни, как, например, неожиданная контрольная по математике или зловещий шепот перед уроком, идущий из параллельного класса: «Елизавета Васильевна весь урок спрашивает! Двойки ставит!» — даже тогда рождается чувство зависти к тем девочкам, которые учатся еще в младших классах. Почему-то все «страшное» исчезло из памяти, осталось одно хорошее — много хорошего. Я, например, всегда буду помнить комсомольское собрание, на котором меня приняли в комсомол, вечер, на котором мы приветствовали своих учителей, приехавших из Кремля, где им были вручены ордена, вечер встречи с окончившими школу. Многое буду помнить. Очень жаль расставаться со своими школьными подругами, но зато до чего же интересно будет встретиться с ними несколько лет спустя и посмотреть в глаза друг другу!
Через несколько лет, очевидно, Изменить нас успеют года, —поется в песне.
Но изменимся мы только внешне, И, собравшись по-прежнему в круг, Мы друг в друге узнаем, конечно, Своих юных друзей и подруг…»…А вот и последние дни, последние уроки.
Все так же, как всегда, звенит звонок, входит учитель, выходит учитель и опять звонок — все как обычно. Но где-то в глубине души возникает и все больше растет ощущение необычности всех этих звонков и уроков. Вот кончилась химия, вот сдан последний чертеж, проведено последнее занятие по физкультуре.
Борис всегда любил слушать Зинаиду Михайловну, ее свободный рассказ, напоминающий набросанную широкими мазками картину, ее горячий и искренний голос, заставляющий не просто запоминать и не просто понимать, а переживать то, о чем она говорит. Но сейчас, на последнем уроке, она была особенно в ударе. Все пройдено, все повторено, — остается кинуть последний, всеохватывающий взгляд на эпохи, мыслить которыми она учила своих питомцев на протяжении всех этих лет.
Владимир Семенович тоже закончил последний урок прочувствованным словом о том, что оставалось для него самым любимым и дорогим — о литературе и красоте человеческого слова.
— Н-ну-с, молодые люди! Я закончу тем, чем и начал в свое время работу с вами. Я знаю, большинство из вас идет в технику, на производство, на научную работу. Все это нужно, и все это важно. Но где бы и кем бы вы ни работали, вы не можете не любить литературу, не ценить ее и не следить за ней, если вы хотите быть культурными людьми. Вы начинаете жить. Но как бы ни была велика и содержательна ваша личная жизнь, она никак не может охватить и вместить в себя все богатство знания, мыслей, чувств, человеческих отношений, которое порождается непрерывным развитием нашей действительности. В этом вам поможет литература. Она расширяет объем человеческой жизни, ее содержание, она умножает опыт, обостряет зрение, слух, она дает идеалы и критерии, она создает прекрасное. Любите ее! Учитесь у нее! Она поможет вам жить. А кто почувствует огонь в душе, — дерзайте, беритесь за перо и создавайте ее — литературу нашего будущего!
Это было на предпоследнем уроке. Потом перемена и церемония последнего звонка. В большом актовом зале выстроилась вся школа, по классам. Краткое слово директора, и к десятым классам подходят первоклассники. У каждого из них небольшой букетик подснежников.
К Борису подошел маленький черноглазый мальчуган в коричневом вельветовом костюмчике. Приподнявшись на носки, он тянулся рукою к боковому кармашку пиджака Бориса, чтобы засунуть туда свои подснежники. Борис нагнулся, подставляя ему грудь, а потом вдруг схватил мальчугана, поднял и поцеловал в лоб.
— Как учишься-то?
— Хорошо!
— Ну, учись!..
— Дайте десятым классам последний звонок! — громко сказал директор.
Из двери торжественно вышла тетя Катя. В руках у нее был большой, «допотопный», перевязанный розовой лентой звонок, заменявший на сегодня обыкновенный — электрический. Она высоко подняла его над головою и прозвонила.
Десятые классы пошли на последний урок. Этот урок Полина Антоновна провела в обычном деловом, рабочем тоне. Говорила о подготовке к экзаменам, о режиме на это время, о множестве других, мелких, но очень важных вопросов.
— Ну! Вот и все! — закончила она свою беседу, и в том, как она сказала «все», Борис почувствовал, что и для нее конец занятий тоже связан с какими-то своими большими переживаниями.
Кончился урок, но ребята долго не поднимались со своих мест. Не хотелось! А потом вышли из школы и всем классом отправились в кино.
На подготовку к первому экзамену — к сочинению по литературе — было дано два дня.
Борис обложился книгами, решил повторять. Но просто повторять оказалось делом бессмысленным, если в течение года ты не работал, то за эти два дня ничего не сделаешь.