Чтение онлайн

Здесь внутреннее чувство изменило Полине Антоновне — это она со всей откровенностью вынуждена была признать. Теперь вставал другой вопрос: как быть, как вести себя по отношению к Васе?

И об этом был разговор в учительской, и из него Полина Антоновна вылавливала тоже крупицы мыслей. Товарищи ведь! Коллектив! Конечно, в известной степени Варвара Павловна права: учитель прежде всего должен думать о своем авторитете. Вопрос только, в чем он и как лучше его утвердить. Вот в этом Полина Антоновна во многом была не согласна с экспансивной и не всегда выдержанной учительницей географии: никакими внешними приемами не создашь авторитета, если нет главного — человеческого уважения. А человеческое уважение вырастает из человечности отношений. И тут нужно найти тоже очень тонкую линию: сохранить человечность и соблюсти авторитет. И Полина Антоновна решила: как бы то ни было, но искренний, человеческий разговор авторитету никогда не повредит.

— Вы на меня, конечно, в обиде, Вася? — сказала Полина Антоновна, задержав его после уроков.

Вася уставился глазами в пол и молчал.

— Ну, признайтесь, в обиде? — улыбнулась учительница.

— Да, конечно, Полина Антоновна, — не отрывая глаз от пола, пробормотал Вася. — Главное — если б не выучил!

— Да, это действительно! — Полина Антоновна старалась говорить как можно мягче и дружелюбнее. — Но вы понимаете, чего я от вас хотела?

— Понимаю, — неохотно ответил Вася.

— Я от вас большего хотела, Вася! Лучшего! И считаю, что вы способны на большее. Ну, а пока… Да, пока я, очевидно, переоценила ваши силы. Ошиблась. И может быть, вы вправе на меня обижаться.

— Да ведь обидно! — опять повторил Вася.

— Ну ладно! Это дело поправимое. Я еще вас буду спрашивать… Одним словом, поправить сумеем. А вот как быть с тетрадью?

Вася опять уставился в пол и молчал.

— Что же будет, если мы так будем выражать свои обиды? Сегодня вы тетрадь разорвали, завтра книгу порвете, послезавтра стекла бить будете — так, что ли?

— Что ж, я дурак — окна бить?

— Зачем дурак? Дураком вас никто не считает. Но невыдержанность… Перед всем классом… Согласитесь, что это тоже нехорошо, неправильно. Ведь у нас школа!

Вася пытался отмолчаться и отпереться, но не согласиться с этим было нельзя. А согласившись, нельзя было не обещать все исправить и загладить и полностью восстановить тетрадь. И действительно, через несколько дней перед началом урока Вася положил на учительский стол заново переписанную тетрадь.

— Очень хорошо! — оказала Полина Антоновна, кинув опять на него мягкий и ободряющий взгляд.

Все как будто было ликвидировано, но полного контакта с Васей у Полины Антоновны все-таки не получалось. Может быть, здесь сказывались следы происшедшей размолвки, а может быть, просто характер Васи. Хотя и пришел он в школу уже комсомольцем, но был одним из беспокойнейших учеников в классе. С ним постоянно происходили разные приключения и инциденты. То Вася с кем-то подрался, то он кого-то толкнул, кому-то нагрубил, а то вот расплакался и ушел из школы. И никогда он ни в чем не бывает виноватым, всегда у него виноват кто-то другой — товарищи, обстоятельства, какие-то скрытые и коварные, везде подстерегающие его враги, ну и прежде всего, конечно, учителя. Послушать его, так без учителей вообще жизнь была бы совсем другая.

Он был представителем той постепенно разрушавшейся в классе теории, по которой мир делится на две неравные части: «мы» и «они» — бедные, невинные ребятишки и злые, вечно вредящие им учителя.

— А чего она? — объяснял Вася Полине Антоновне какую-нибудь очередную свою выходку против учительницы. — Я урок выучил, а мне кто-то подсказал. Чем я виноват? А она мне оценку снизила. Разве это справедливо?

— А чего он? — в том же тоне возмущения совершившейся несправедливостью говорил он в другой раз об учителе. — Я поднимаю руку, а он не спрашивает. Небось как не выучу, так тут же вызовет! А то тянешь, тянешь руку…

На уроках он вертится, перебивает учителя, подает реплики, высоко и порывисто поднимает руку, при успехе бурно радуется, при неудаче рвет бумагу, ломает карандаши, ручки или, бросив книги в парту, демонстративно смотрит в окно. Он может охотно, наперебой с другими, броситься выполнять любое поручение учителя и в то же время на его просьбу поднять упавшую у доски тряпку ответить недовольным ворчаньем:

— Все я да я!

Он вообще — как ежик, живущий в мире врагов, вечно готовый к обороне. И военная сумка, с которой он ходит в школу, и книга, и любой предмет могут стать для него орудием борьбы. А если ничего нет под руками, он выпятит вперед грудь, сделает страшные глаза и идет на врага с открытым забралом.

— Ты что?.. В лоб хочешь? А ну, давай!

После случая с тетрадью Полине Антоновне захотелось поговорить с матерью Васи. Однако на все ее приглашения он приносил ей один ответ: «мама работает», «мама не может», «мама больна». Заподозрив, что Вася просто не передает матери эти приглашения, Полина Антоновна пошла к ней сама.

— А мама на работе! — прямо в дверях, лишь только увидев учительницу, заявил Вася.

— Ну, а войти-то мне все-таки можно? — улыбнулась Полина Антоновна.

Она вошла, окинула взглядом комнату. Комната длинная, узкая, «холстиком». У одной стены две кровати, у другой — стол, небольшой диванчик; у окна другой столик с книгами, с отдельной лампочкой, — рабочий столик Васи. Над этим столиком — самодельный плакат, на нем портрет и старательно выведенная витиеватым шрифтом надпись:

— Что это? — спросила Полина Антоновна.

— Да так! — уклончиво ответил Вася.

— А портрет чей?

— А вы разве не узнаете?

— Я вижу — Циолковского. А почему?

— Так!

— Ну, если «так», пусть будет «так». Не хотите говорить — не нужно, — верная своей тактике не нажимать в разговорах, сказала Полина Антоновна. — Значит, мамы нет? Что же, она всегда так поздно работает?

— Она сегодня дежурит.

— Она у вас… — старалась припомнить Полина Антоновна, — медицинская сестра, кажется?

— Старшая медицинская сестра. В больнице.

— Хорошая работа!

— Работа-то хорошая… — как-то неопределенно согласился Вася.

— А что?

— Да ничего. Так!

Но потом Вася разговорился, и тогда оказалось, что он очень любит свою мать. Полина Антоновна улавливала в его голосе то заботливые, то теплые, то почему-то тревожные нотки.

— Да так-то она у меня сознательная! — говорил Вася, и лицо его становилось мягким, теплым. — Нервная только! — На лице Васи появлялось тревожное выражение. — Войны очень боится, атомной бомбы. — На лице Васи улыбка, мягкая, немного снисходительная. — Только не за себя она боится, — вдруг опять тревожно, почти испуганно замечает Вася. — Нет, вы не думайте! Она за людей боится. Люди, говорит, опять будут мучиться! Она вообще к людям хорошо относится, за людей страдает. Вот плохо кому-нибудь у них в больнице, умирает кто-нибудь — она ночь не будет спать, плачет даже. Или выздоровел кто-нибудь, а близких-то у него нет, ну, знаете, инвалид какой-нибудь, или старушка одинокая, или приезжий. Ну, одним словом, помочь человеку надо. Она ничего не пожалеет, свое отдаст… Вот только нервная! Больная она у меня совсем!