Чтение онлайн

По времени мы должны быть над целью. Пора! Даю ручку от себя, прибавляю газ, несемся на замаскированную темнотой цель. Внизу ни огонька и полное молчание. Представляю, как хорошо слышен наш мотор немцам. Скорей бы уж начинали! Ведь знаю: подпускают!

Сколько раз мне приходилось лететь, схваченной несколькими лучами сразу, идти рывками, из стороны в сторону, уходить от разрывов и «змейкой» и «горкой», обнаруживать новые и новые дыры в плоскостях, порою совсем близко к кабине, видеть разлетающиеся в стороны огненные шары прямо перед собой по курсу, каждую секунду ощущать приближающуюся опасность! В такие моменты волнение и страх уходят на задний план, остается упрямое желание сманеврировать еще резче и точней (особенно хорош был прием «скольжение на крыло»), обмануть врага, вырваться из его лучей. Привыкаешь ко всему, что таит в себе явную опасность. Но невозможно побороть давящее чувство ожидания опасности. Сколько я ни летала, в какие переплеты ни попадала, для меня всегда было страшнее предчувствие опасности, чем сама опасность.

Кровь в голове отстукивает секунды, во рту слюна, руки взмокли, а они молчат и молчат. Не выдержали! Рядом встала «березовая роща» лучей, рявкнули зенитки. Началось! Но теперь по крайней мере знаешь, что делать.

— Очнулись, гады!

Мой штурман тоже освободилась от тяжести ожидания. Самолет мечется по небу, в свете мелькают куски облаков. Хорошо бы, не поймали! Нет, все-таки прилипли, схватили, повели. Огонь пушек становится прицельнее, от прямого попадания снаряда в плоскость самолет подбрасывает. Ну и дыра! «Только бы не в мотор, только не в мотор», — твержу про себя; о том, что может ранить, даже думать не хочется.

— Уходим вниз, — командует штурман.

Резко ухожу к земле, теперь разрывы над головой, светящиеся трассы пулеметов тоже скрещиваются где-то в высоте, а прожекторы держат. Это даже хорошо, ведь моя главная задача подольше «поводить») прожектористов и отвлечь их от Нади и Кати.

— Как там? — кричу в трубку.

— Пока ничего.

И буквально через две секунды:

— Ура! Сработали! Долбанули, что надо! Жми быстрей!

Слышу взрывы, четыре, один за другим. Лучи тотчас отлипли, вокруг полная темень, ни одной вспышки. До чего замечательно!

И я «жму». Набираю высоту, разворачиваюсь и планирую на цель с тыла. Теперь фашистов отвлекает Надя Попова. Там, впереди, лучи кромсают небо, упираются в облака. А мы подкрадываемся к переправе.

— Держать боевой курс, — раздается в «переговоре».

Пока прожектористы азартно гоняются за вторым самолетом, Оля спокойно прицеливается (переправа хорошо видна на мерцающей реке), и все четыре бомбы летят вниз.

— Точно, Марина, угодили точно!

Мой штурман ликует, даже подпрыгивает. Я ее поздравляю.

— Видишь, как мы прицельно бьем, когда нам не мешают, — кричит Оля.

— Надо бы им листовку сбросить, написать: «Не мешайте работать!»

И тут все начинается сначала. Опять нас ловят, за нами охотятся, зенитки бьют чуть ли не очередями, но совсем неприцельно, растерялись и остервенели фрицы!

Мы уходим, сектор газа отжат до отказа. Самолет на 200 килограммов стал легче, и маневрировать теперь проще. Курс на аэродром.

— Получилось, правда? — говорю, когда пушки замолкают и как по волшебству исчезает частокол лучей.

— Вот и остались без переправы. А здорово мы подходили — культурно, спокойно, как над полигоном.

— Новую построят.

— Ничего! Плюнем в новую раз шесть-восемь — и начинай все сначала.

«Какие мы оптимисты! А в общем — правда», — думаю я.

В ту же ночь вылетели на бомбежку парами еще несколько экипажей. В их числе летали на Моздок Дина и Женя. Их четвертый вылет был особенно удачным: первой же бомбой Женя погасила прожектор. Новый прием полностью себя оправдал.

Дела в полку шли благополучно, потерь не было, машины с заданий приходили потрепанные, но после ремонта снова поднимались в небо. Люди хорошо сработались, не стало суеты на старте, в паузах между полетами штурманы перестали бегать за вооруженцами, перестали кричать: «Вооруженцы, бомбы!» — да и вооруженцы поняли, что к вылетам у них все должно быть наготове, короче, каждый солдат уяснил свой маневр. И вдруг объявление в столовой:

Возле объявления разговор:

— Кто же это отличился?

— Главное, чем?

— Машину, наверное, грохнули.

— Если б грохнули, было бы известно.

— Машины все целы, а те, что в ремонте, не по нашей вине.

— Может, самоволка?

— А кто, кто?

— Вот именно: «кто, кто?» То же самое у тебя могу спросить.

— Ты же все знаешь, ты ведь наше «справочное бюро».

— Будет вам, девчонки.

За обедом все выяснилось. Две девчушки, два новых вооруженца, распотрошили светящуюся авиабомбу, чтобы добыть маленький парашют и сделать из него подшлемники. По правде сказать, подшлемники им ни к чему, потому что кожаные шлемы технический состав не носит, вооруженцам полагаются только пилотки и береты, но им хотелось хоть в этом походить на летчиц и штурманов, — в полку почти все вооруженцы и техники мечтали получить летные специальности. Подшлемник к тому же не только отличал пилота, как планшет и большие очки, он был украшением. Белые подшлемники красили в разные цвета акрихином, красным стрептоцидом и даже чернилами, всем, что красило и было под рукой, причем нужно было так подобрать красители, чтобы цвет подходил к глазам. Занимались этим всерьез, хорошо знали разнообразные рецепты и добивались самых различных оттенков. И на войне, в конце концов, девушки оставались сами собою и даже в строгой военной форме хотели выглядеть как можно изящнее.

Собрались в столовой после обеда. Вернее, остались сидеть, как сидели, только вперед, ближе к двери вынесли стол для президиума. Все уже знали, что покусившихся на САБ будут судить строго. Интуитивно чувствуя, как худо у них на душе, девушки не шутили и говорили негромко.

Потрошительницы САБов — маленькие, светловолосые, одинаково стриженные под мальчишек, сидели в дальнем углу. Бросались в глаза их огромные сапоги. Эти сапоги выглядели волшебными, и казалось, девчушки залезли в них, чтобы стать невидимками, но то ли сапоги не сработали, то ли они ошиблись — взяли не те. Обе испуганно и напряженно следили за тем, как ставили и накрывали красной скатертью стол президиума, как грузная официантка в странной бесформенной меховой шапке, тяжело грохая каблуками (отчего слабо позвякивали стекла в окнах), пронесла через весь зал на подносе большой графин с водой и пять стаканов, как комсорг полка Саша Хорошилова, деловито хмурясь, раскладывала перед собою бумаги, как к ней подошла комиссар и что-то шепнула на ухо… Все это имело для них определенный угрожающий смысл, поскольку делалось из-за них. Такого ни с одной за все их девятнадцать лет, прожитых на свете, ни разу не приключилось.

Наконец, Саша Хорошилова поднялась, постучала карандашом по графину. Когда объявили повестку и избрали президиум, обратили наконец внимание и на тех, ради кого собрались.

— Садитесь поближе, не стесняйтесь, — не обещающим ничего доброго тоном пригласила их Хорошилова.

Они встали ни на кого не глядя, обреченно направились к красному столу. Лицо той, что казалась младше, покрылось розовыми пятнами.

«Бедные девчонки, — подумала Женя, — как два кота в сапогах, вернее котята. Глупые котята!»

Наступил момент держать ответ. Говорить о том, что им, вооруженцам, захотелось сшить подшлемники, оказалось самым стыдным — поэтому не говорили, а бормотали, потупясь.

— Вы отдавали отчет, что уничтожили бомбу, которую можно сбросить на врага? Отдавали? — нажимала Хорошилова.

«Глупые котята» молчали, каждая ожидала и надеялась, что ответит другая. Наконец, более смелая неуверенно прошептала:

— Она же плохая.

— Сами определили, спецы? — прозвучало от столов.

— Да они же академики! Прямо из академии — и к нам!