Повесть о Жене Рудневой
Шрифт:
— Просись к ним на кухню, глядишь, блинчиками да компотом завоюешь сердца. Точно говорю — самый верный путь. Полюбят, заласкают.
— Красивое чувство получится! Верное дело, Николай.
И наконец, за десять минут до концерта к штабу полка, короткими гудками попугивая возбужденных общей суетой ребятишек, оседая в рытвинах, подкатила «эмка» командира дивизии, теперь уже генерал-майора Д. Д. Попова.
В маленьком клубе разместились тесно, сидели в проходе на ящиках, стояли у стен. Быстро не стало воздуха, открыли окно, и сразу на подоконник, обиженно переругиваясь, полезли мальчишки, а из-за их голов, встав на цыпочки, потянулись станичные женщины.
За белым занавесом из простыней ощущалось движение, слышался шепот, приглушенный смех, потом что-то упало и из-под занавеса побежал прозрачный ручеек.
— Действие первое: «Наводнение», — громко и невозмутимо сказал кто-то из угла. Рассмеялись, а самые нетерпеливые застучали в ладоши. На сцене забегали, и стало ясно — сейчас начнут. В самом деле, обе части занавеса конвульсивно дернулись и, железно взвизгнув, расползлись рывками.
Ведущую Валю Ступину, одну из самых красивых девушек полка, голубоглазую, с пушистыми волосами, встречают счастливым гулом. Валя встает по стойке «смирно», значительно улыбается, в зале многие машинально улыбаются в ответ.
— Начинаем наш концерт. Первым номером… — замешкалась, — выступит… я.
Смех. Валя не смущается.
— «Давай закурим!» Южного фронта.
Бочаровцы бьют в ладони, будто стреляют из гаубиц.
После первой песни Валю не отпускают, хлопают требовательно, настойчиво. Она кланяется, снова улыбается чарующе — на щеках две ямочки, — поет «Землянку».
Потом долго аплодируют Рае Ароновой, которая исполняет русские народные песни, громко возмущаются ее аккомпаниатором-баянистом, не сумевшим вытянуть высокие ноты. «Тройку, тройку!» — звонко выкрикивают подружки после третьей песни. Попов, улыбаясь, смотрит на раскрасневшихся, взволнованных слушательниц и тоже с первого ряда весело кричит: «Тройку!»
Пляшет Дина Никулина, Женя влюбленно смотрит на нее из-за кулис. Следующая очередь ее. Занавес прыжками смыкается и расползается вновь.
Женя стоит у края сцены, медлит — надо справиться с дыханием. В зале тихо, крепко попахивает сапожной ваксой, в открытое окно издалека доносится визгливый женский голос: мать бранит сына. Прячет руки за спину, крепко сцепляет, начинает негромко, без обычного эстрадного пафоса, как будто вспоминает:
Есть женщины в русских селеньях…Все слова, которые она произносит, знакомы ей с детства, но теперь они наполнены для нее иным смыслом, теперь она говорит о конкретных, известных ей женщинах, о погибших Ольховской и Тарасовой, о только что плясавшей Дине, о далекой Расковой, о своей милой Жене Крутовой, о Симе Амосовой, Соне Озерковой, Дусе Носаль, о тех, кто сидит сейчас на длинных деревянных скамьях в сельском клубе. В зале это чувствуют и аплодируют благодарно.
Женя спешит за кулисы, лицо горит, попадает к кому-то в объятья — это Дина.
— Молодец, Женюра, здорово. «Братцы» пускай мотают на ус, им полезно, для общего развития.
Женя садится на шаткий стульчик, просит воды. Ей дают стакан молока:
— Пей, — только для чтецов-декламаторов.
Проясняется, наконец, тайна медицинской марли — на сцену выбегает хохотушка Липочка («Свои люди, сочтемся») — Оля Голубева, на ней пышное, воздушное платье.
— Вон оно, твое имущество,, — шепчет на ухо Ольге Жуковской сидящая рядом командир эскадрильи Таня Макарова. — Не печалься, после концерта конфискуем.
И наконец, гвоздь программы.
— «Фрески о наших буднях», — объявляет Валя Ступина. — Исполняют сами авторы.
Выходят высокая Рая Аронова и маленькая Поля Гельман. В зале мало кто знает, что предстоит настоящий сюрприз, что эти «фрески» станут в полку любимыми, что их не раз еще будут читать и петь со сцены. Рая садится с гитарой на стул, начинает Поля:
Пройдут года. И ужасы войны Изгладит время в памяти моей, Но в дружеском кругу, за праздничным столом Мы вспомним боевые Будни наших дней.Дальше куплеты под гитару поет Рая:
С моря ветер веет. Развезло дороги, И на Южном фронте Все сложней летать. Про бои в Моздоке И у Малгобека Где-нибудь, когда-нибудь Мы будем вспоминать.Опять Поля:
И вспомним мы, как лунной светлой ночью Летали мы над Тереком седым… Большие делаем дела. Но… между прочим Послушайте, о чем в докладах говорим: Ночь светла. При луне Терек виден вполне. В эту ночь над рекой САБы виснут толпой. Темный лес, а в лесу (видим мы с высоты) Фрицы, гансы бегут, Испугавшись, в кусты, А есть и такие доклады, Которым поверить бы рады, Да слишком сомненье берет, И думаешь: «Как она врет!»И опять вступает Рая:
Смелых родила наша планета, В этом ей выпала честь: Есть бомбардиры, есть бомбардиры, Есть бомбардиры, есть! Если прожектор вдруг схватит друга, Выход из этого есть! Сверху кричит ему громко подруга: — Кто на рожон велел лезть? Братик мой милый, тебе очень трудно, Знаю, на помощь спешу И с высоты в две тысячи метров САБом тебе посвечу. Если ж подруге приходится туго, Братики выручат тут. И с высоты в три тысячи метров Очередь Шкассом дадут.«Братики» довольны, им лестно, что их не забыли.
Командир дивизии наклоняется к сидящему недалеко майору Бочарову:
— Понял? Учитывай критику.
Прошел год с того дня, как Женя покинула дом и университет. Тогда, уезжая в армию, она испытывала новое чувство облегчения и отстраненности от прошлого, она решительно меняла курс своей жизни, порывала с привычным бытом, со всем, что было налажено, ждала встречи с неизвестным. Но вот и фронтовое ее бытие стало привычкой, стали обычными ночные вылеты, разборы полетов, дивизионные теоретические конференции по штурманскому делу. Поразительная история: она, Женя Руднева, ни разу за свои 20 лет близко не видавшая самолет, выступает теперь на этих конференциях с докладами, и ее слушают специалисты, штурманы-мужчины. И это тоже стало буднями. Она привыкла к своему армейскому состоянию, к тому, что она младший лейтенант авиации, орденоносец. Она привыкла к новым фронтовым условиям.
Теперь все чаще стали приходить на память эпизоды из ее беззаботной довоенной жизни. Самыми крупными ее переживаниями тогда были экзамены. Что и говорить: хорошо жилось до войны! В сущности теперь она рискует собою ради того, чтобы вернулось все мирное, чтобы самой возвратиться в университет, к любимой астрономии. Все, от чего она, разорвав, казалось, старые связи, уезжала год назад, теперь возвращалось к ней в мыслях, напоминало о себе самым неожиданным образом.
Как-то в газете она прочитала статью, где сообщалось о разгроме фашистами Пулковской обсерватории. В тишине общежития (все спали) взволнованная до крайности Женя села писать своему старому университетскому преподавателю, профессору С. Н. Блажко.